ЧАСТЬ 4 — Я думал, что меня увольняют после семи лет верности, но слова хозяина парка заставили его адвоката побледнеть

ЧАСТЬ 4

…Я сжал телефон так, что заболели пальцы.

Эдвард стоял напротив меня.

Он был жив.

Его лицо стало белым, а взгляд — тяжёлым и ясным одновременно.

— Повторите, — сказал я сотруднику банка.

— В системе указано, что господин Эдвард Беннетт умер сегодня в пять сорок две. На основании этого была активирована доверенность на передачу активов.

В архиве никто не двигался.

Даже Виктор перестал ухмыляться.

— Я разговариваю с самим Эдвардом Беннеттом, — сказал я. — Он стоит рядом со мной.

— Тогда вам нужно немедленно приехать в банк. И привезти оригиналы документов. До девяти вечера действует распоряжение о заморозке счетов.

Связь оборвалась.

Анна медленно села на стул.

— Он подделал не только подпись, — прошептала она. — Он подделал свидетельство о смерти.

Виктор отступил к двери.

— Это ошибка банка.

— Ты только что сказал, что завтра Эдвард подпишет всё, что ты положишь перед ним, — ответил я. — Если он умер, как ты собирался получить его подпись?

Виктор посмотрел на меня. Золотистая застёжка его папки блеснула под мигающей лампой.

— Не лезь не в своё дело.

— С этой минуты это моё дело.

Эдвард тяжело опёрся на стол.

— Алексей, бери документы. Едем.

— Вы можете ехать?

— Если я останусь здесь, Виктор успеет уничтожить всё остальное.

Анна поднялась.

— Я поеду с вами.

— Нет, — сказал Виктор. — Ты никуда не пойдёшь.

Он шагнул к ней, но я встал между ними. В его глазах мелькнул страх — не за Анну, а за ту папку, которую он держал.

— Отдай её, — сказал я.

— Это собственность компании.

— Тогда почему ты держишь её так, будто внутри твоя жизнь?

Виктор резко разжал пальцы. Папка упала на пол.

Из неё высыпались листы, и среди них я увидел знакомый бланк с красной печатью.

Это было заявление о моей отставке, датированное неделю назад.

Подпись была моей.

— Я этого не подписывал, — сказал я.

Анна наклонилась и подняла лист.

— Подделка такая же, как и остальные. Но здесь есть кое-что важнее.

Она показала на нижнюю строку.

Рядом с моей поддельной подписью стояла отметка отдела кадров. Её поставила не Викторова секретарь, а заместитель самого Эдварда — человек, которому я доверял все семь лет.

— Михаил Руденко, — произнёс Эдвард.

Я вспомнил его кабинет. Его спокойную улыбку. Его привычку оставлять дверь открытой, когда он просил меня принести документы.

— Он помогал Виктору? — спросил я.

— Судя по всему, да, — ответил Орлов.

— Нет, — сказал Виктор. — Руденко ничего не решал. Всё решал я.

Анна резко повернулась к нему.

— Тогда зачем ты заставил его поставить отметку?

— Потому что без неё Алексей не считался бы уволенным. А без увольнения нельзя было оформить страховую выплату.

В комнате стало душно.

— Какую выплату? — спросил я.

Виктор понял, что проговорился, но было поздно.

Орлов забрал у него лист.

— Полис руководителя. Виктор оформил его на случай смерти Эдварда. Получатель — фирма, зарегистрированная на его мать.

Эдвард медленно выпрямился.

— Ты хотел не продать компанию.

Виктор молчал.

— Ты хотел, чтобы я умер на бумаге, а потом забрать страховые деньги, счета и производство, — продолжил Эдвард.

— Вы сами довели всё до этого! — выкрикнул Виктор. — Вы оставили мне одни долги и воспоминания о том, каким был отец! Я пытался удержать предприятие!

— Воровством?

— Я брал то, что вы никогда не собирались мне отдавать!

Эдвард посмотрел на него без злости.

— Я собирался отдать тебе руководство.

Виктор замер.

— Что?

— После моего ухода. Но ты хотел получить не дело. Ты хотел получить возможность стереть всех, кто помнил, как оно создавалось.

В семь сорок вечера мы приехали в банк. На стеклянных дверях уже висела табличка о закрытии, но Орлов заранее связался с управляющей. Нас впустили через служебный вход.

За длинным столом сидели управляющая, нотариус и представитель страховой компании. Перед ними лежала толстая папка с копией свидетельства о смерти.

Виктор вошёл последним. Он уже не пытался спорить. Его сопровождал Руденко.

— Я хочу сделать заявление, — сказал Руденко.

Виктор резко повернулся.

— Замолчи.

Руденко снял очки и положил их на стол.

— Ты обещал оплатить лечение моей жены. Потом начал угрожать. Я подписал бумаги, потому что боялся, но сохранил копии.

Он достал из кармана карту памяти и передал её Орлову.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не от удивления. От понимания, сколько людей молчало рядом со мной, пока я каждый день приносил Эдварду лекарства и думал, что просто выполняю работу.

Управляющая сверила документы, позвонила в реестр и попросила Эдварда предъявить паспорт. Через десять минут поддельное свидетельство о смерти признали недействительным, счета разморозили, а страховую выплату остановили.

Виктор стоял у стены, сжимая папку с золотистой застёжкой.

— Вы всё равно ничего не выиграли, — сказал он Эдварду. — Компания почти мёртвая.

— Нет, — ответил Эдвард. — Мёртвым был только план, который ты придумал.

Он повернулся ко мне и положил на стол тот самый документ из парка.

— Алексей, подпишите.

Я посмотрел на первую страницу.

Доля. Управленческие полномочия. Право остановить продажу. Моё имя рядом с его именем.

— Вы правда хотите передать мне половину компании?

— Я хочу передать её человеку, который семь лет не продал меня, хотя мог.

— Я не знаю, как спасать предприятие.

— Зато вы знаете, как спасать людей. Иногда этого достаточно, чтобы начать.

Я взял перо. Оно было не моё — чёрное, с потрескавшейся светлой клипсой. Эдвард положил его рядом с документом.

— Ваш старый карандаш.

— Он принадлежал моей дочери, — сказал он. — Она подарила его мне в день открытия первого цеха. Я думал, что передам его Виктору.

Виктор дёрнулся.

— Вы никогда не считали меня сыном.

— Я считал тебя сыном, — ответил Эдвард. — Но сыном нельзя назвать человека только потому, что у него моя фамилия.

Виктор опустил глаза на папку.

Страховая компания потребовала от него вернуть деньги, которые он уже успел вывести. Банк отменил кредит под залог имущества. Руденко передал копии документов и согласился дать показания внутренней комиссии. Анна сохранила должность, но попросила перевести её в другой отдел, подальше от кабинета Виктора.

Сам Виктор не потерял всё в один день. Эдвард настоял, чтобы ему оставили возможность выплачивать долг частями, не отнимая у него квартиру матери.

— Зачем вы это делаете? — спросил я, когда мы вышли из банка.

— Потому что наказание не вернёт украденное. А ответственность вернёт хотя бы часть.

На парковке Эдвард остановился у моей машины.

— Мама знает, что вы уволили меня?

— Пока нет.

— Тогда я позвоню ей сам.

— Не нужно.

— Нужно. Она семь лет считала, что я каждый вечер возвращаюсь к вам, потому что обязан. Пусть узнает, что вы оставили меня не у разбитого корыта.

Я усмехнулся, но в горле всё равно стоял ком.

— А если у меня не получится?

Эдвард достал из кармана медный жетон с цифрой семнадцать и вложил его мне в ладонь.

— В первый день вы хотели уйти после пролитого кофе.

— И вы меня не отпустили.

— В этот раз я не стану решать за вас.

Он протянул мне документ.

Я подписал его.

Не потому, что больше не боялся. Я боялся сильнее, чем утром. Но теперь страх был не за одну зарплату и не за одну семью. За цеха, за людей, за Анну, за маму, за Артёма и за старика, который наконец признал: доверие нельзя оформить одной подписью.

Через неделю на столе бывшего кабинета Виктора лежал новый план спасения компании. Рядом стояли три кружки кофе — одна для Анны, одна для Орлова и одна для Эдварда.

Он вошёл, увидел бумаги и улыбнулся.

— Вы снова пролили кофе на мой отчёт.

Я посмотрел на коричневое пятно в углу страницы.

— Нет. Теперь это ваш отчёт.

Эдвард взял чёрное перо с треснувшей клипсой и подвёл под планом первую подпись.

— Тогда, партнёр, — сказал он, — покажите мне, как спасают то, что ещё можно спасти.