ЧАСТЬ 4 — Я потеряла ребёнка после шести дней исчезновения мужа, но когда он вошёл в больницу, его помощница побледнела

ЧАСТЬ 4

…Я крепче сжала телефон.

— Объясните.

Виктор Сорин говорил спокойно, почти вежливо. От этого его слова казались страшнее.

— Юлиан заложил не только контрольный пакет. Он оформил на вас личную гарантию по займу.

— Я ничего не подписывала.

— Знаю. Поэтому это может стать для него очень дорогой ошибкой.

Юлиан рванулся ко мне.

— Не разговаривай с ним!

Майя схватила его за рукав. Он дёрнулся, и стул с металлическими ножками с грохотом опрокинулся на пол.

— Уберите его от меня, — сказала я.

Мама нажала кнопку вызова медсестры.

Юлиан остановился посреди палаты. В его глазах смешались ярость и страх.

— Эвелин, он уничтожит компанию.

— Ты уже почти уничтожил её.

— Я пытался удержать бизнес на плаву.

— Тогда почему деньги уходили Хлое?

— Потому что она знала людей, которые могли закрыть дыру.

— А почему ты был с ней шесть дней в курорте?

Он отвёл взгляд.

Ответ прозвучал раньше слов.

Виктор всё ещё оставался на линии.

— Ваша жена должна знать ещё одну вещь, — сказал он. — Юлиан не собирался просто продать компанию. Он хотел, чтобы после сделки вы подписали развод и ушли без претензий. Хлоя уже получила обещание занять его место.

Майя побледнела.

— Он говорил, что вы будете жить за границей, — прошептала она. — Что беременность сделает вас мягкой и вы не станете бороться.

Я посмотрела на Юлиана.

— Ты это ей сказал?

— Я говорил то, что было нужно для сделки.

Эта фраза словно ударила меня в грудь.

Не признание в любви к Хлое. Не оправдание. Просто расчёт.

Для него моя беременность была не ребёнком, а слабым местом в переговорах.

Медсестра вошла в палату вместе с охранником. Юлиан поднял ладони.

— Я сам уйду.

— Нет, — сказала я. — Останься.

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

— Чтобы услышать, как рушится твоя сделка.

Через час мы сидели в малом конференц-зале клиники. Мне запретили долго находиться на ногах, поэтому Аркадий поставил рядом кресло-каталку. На столе лежали договоры, банковские выписки и мой телефон.

Юлиан сидел напротив. Майя — у стены. Мама держала меня за плечо.

По видеосвязи подключились трое членов совета директоров. Хлоя появилась последней.

Она была безупречна: гладкие волосы, кремовый костюм, серьги с жемчугом. Только пальцы постоянно сжимали ручку.

— Это безумие, — сказала она. — Эвелин находится под сильным воздействием лекарств.

— Я прекрасно понимаю, что происходит, — ответила я.

— Юлиан заботился о компании.

— Поэтому ты получила обещание занять его должность?

Хлоя посмотрела на него.

— Ты сказал, что она согласна на развод.

— Хлоя, замолчи.

— Ты сказал, что акции уже будут у Сорина!

Юлиан вскочил.

— Я сказал, что всё решу!

Аркадий поднял договор.

— Мы уже всё решили. Голосующее большинство отзывается от Юлиана и передаётся Эвелин как единственному управляющему лицу траста.

— Вы не можете сделать это за один день, — сказала Хлоя.

— Можем, — ответил один из директоров. — Условия договора позволяют немедленное отстранение при сокрытии долгов и конфликте интересов.

Юлиан повернулся ко мне.

— Ты отнимешь у меня всё?

Я долго смотрела на него.

— Нет. Я отниму только то, что ты пытался отнять у меня.

— Мы были семьёй.

— Семья не оставляет беременную женщину одну, когда она пишет: «Мне плохо».

Он опустился на стул.

Его плечи обвисли. Но жалости я не почувствовала. Не потому, что стала жестокой. Просто боль внутри меня уже занимала всё место, и для чужого раскаяния там ничего не осталось.

Виктор Сорин прислал представителя с предложением: закрыть долг в обмен на долю компании. Я отказалась.

— Мы вернём четыре миллиона из замороженных счетов, — сказала я. — Но «Вейл Меридиан» не будет продан.

Аркадий кивнул.

— Для этого придётся раскрыть часть финансовых нарушений и признать, что последние два года управление было ненадлежащим.

— Признаем.

— Репутация пострадает.

— Она уже пострадала. Спрятать это под ковром не вернёт моего сына.

Юлиан посмотрел на меня.

— Я не хотел, чтобы Даниэль умер.

Я закрыла глаза.

— Но ты хотел, чтобы я осталась слабой. Это и стало причиной всего.

Разговор закончился поздно вечером. Совет отстранил Юлиана, заморозил его счета и назначил независимую проверку. Хлоя ушла сама, не попрощавшись. Майя осталась.

Она стояла у больничной лестницы, прижимая к груди папку с медной застёжкой.

— Я должна была рассказать раньше, — сказала она.

— Да.

— Вы меня ненавидите?

Я посмотрела на её исцарапанные ладони.

— Я злюсь. Но ты всё-таки пришла.

Майя кивнула и заплакала, стараясь сделать это бесшумно.

Через два дня Юлиан приехал забрать вещи из нашего дома. Я не пошла с ним. Вместо этого попросила Майю найти в детской ту самую голубую пелёнку.

Она принесла её в больницу аккуратно сложенной.

Я держала ткань на коленях, когда Юлиан позвонил.

— Можно мне увидеть тебя?

— Нет.

— Я хочу попрощаться с сыном.

Я долго молчала.

— Ты не был рядом, когда он уходил. Но можешь прийти на кладбище в субботу.

— Ты пойдёшь?

— Да.

— Одна?

— С мамой и Майей.

Он тяжело выдохнул.

— Эвелин, я всё разрушил.

— Да.

— Я думал, что если получу компанию, то наконец стану человеком, которого уважал твой отец.

— Мой отец уважал людей, которые не прятались за чужой подписью.

Он ничего не ответил.

В субботу мы стояли у маленькой могилы под старой яблоней. На камне было только имя: Даниэль Вейл.

Юлиан пришёл без охраны, без дорогого костюма и без Хлои. В руках он держал деревянную игрушку — маленький кораблик с неровно вырезанными парусами.

Он положил его на землю.

— Я сам сделал, — сказал он.

Майя отвернулась.

Мама сжала мою руку.

Я достала из сумки голубую пелёнку и положила её рядом с корабликом.

— Он никогда не услышал твоего голоса, — сказала я. — Не говори ему теперь обещаний.

Юлиан кивнул.

— Я не буду.

Он встал на колени перед могилой. Не плакал. Просто прижал ладонь к влажной земле и просидел так долго, что пальцы покрылись тёмными пятнами.

Я не простила его.

Но и не стала превращать смерть Даниэля в оружие против него.

Позже я вернулась к работе. Не в кабинет Юлиана — его опечатали для проверки, — а в маленькую переговорную над архивом отца. На столе лежали отчёты, договоры и папка с медной застёжкой.

Майя принесла мне чай.

— Совет ждёт вашего решения по новому директору, — сказала она.

— Пусть подождёт.

Я открыла семейный устав и вписала в него пункт, которого не было при отце: ни один супруг, родственник или исполнительный директор не сможет использовать доверенность, чтобы скрыть личный долг, продать чужое наследие или заставить молчать того, кто просит помощи.

Майя прочитала строку и улыбнулась сквозь усталость.

— Думаете, этого достаточно?

Я посмотрела на вышитые буквы на голубой пелёнке.

— Для прошлого — нет. Для тех, кто придёт после нас, — должно быть.

В тот же день пришло письмо от совета. Решение было принято: компания оставалась под моим управлением, а деньги, выведенные через подставные фирмы, возвращались в фонд помощи семьям сотрудников.

Юлиан потерял должность, дом и право приближаться к финансовым счетам компании. Но самое страшное для него произошло не в кабинете совета.

Хлоя дала показания против него, чтобы сохранить собственную лицензию и карьеру. В документах она подробно описала все обещания, которыми он удерживал её рядом. Для Юлиана это означало, что его ложь больше нельзя было спрятать даже от тех, ради кого он её придумал.

А я впервые открыла папку отца не как вдова его имени и не как жена Юлиана.

Как Эвелин Вейл.

Внизу страницы, под новым пунктом устава, я положила маленький деревянный кораблик Даниэля.

На его парусе было вырезано одно слово: «Дальше».