ЧАСТЬ 4 — Я вернулся со службы и увидел на руках жены чужие следы — но когда назвал имя брата, мать побледнела

ЧАСТЬ 4

— В вашу мастерскую. Но, Алексей, там есть еще один счет. И открыт он не на Данилу…

Мы приехали к мастерской через девять минут.

Дождь только начинался, но железная крыша уже звенела так, будто по ней сыпались мелкие камни. Ворота были приоткрыты. Внутри горел свет.

Лена схватила меня за локоть.

— Там может быть Данила.

— Может.

— А если он снова нападет?

Я посмотрел на ее руку. Синяки проступали даже под тонкой тканью.

— Сегодня он больше не будет решать, что с тобой делать.

Полковник Громов поднял ладонь, останавливая нас у входа.

— Алексей, не заходите первым.

— Это моя мастерская.

— Именно поэтому он рассчитывает, что вы потеряете контроль.

Внутри что-то тяжелое упало на пол. Затем раздался голос Данилы:

— Я знаю, что вы здесь! Отойдите от ворот!

Воронов осторожно заглянул внутрь.

— Он один.

— Нет, — сказала Виктория.

Она стояла под дождем, без зонта, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам.

— Там еще бухгалтер. И мальчик.

Я резко повернулся.

— Какой мальчик?

Мать сжала в руках папку.

— Его сын. Илья. Данила привез его утром. Сказал, что ребенку нужно показать мастерскую.

Внутри снова раздался удар.

— Если кто-нибудь войдет, я подожгу все бумаги! — крикнул Данила.

Я почувствовал, как холод прошел по спине.

— Данила, я знаю, что Илья внутри.

Наступила пауза.

— Не вмешивайся.

— Отпусти ребенка, и я войду один.

Громов схватил меня за плечо.

— Не обещайте этого.

— Если он в панике, он может сделать глупость.

Я вошел в мастерскую без оружия и остановился у верстака. Пахло машинным маслом, мокрым деревом и горелой бумагой. В дальнем углу Данила держал Илью за плечо. Мальчик был бледным, на его куртке виднелось пятно от разлитого растворителя.

Рядом стоял бухгалтер Павел Лобанов, связанный пластиковыми стяжками. У его ног лежала металлическая канистра.

— Отпусти его, — сказал я.

— Ты все испортил.

— Нет. Ты сам все испортил, когда решил, что Лена — вещь, которую можно переписать на себя.

— Я хотел спасти семью.

— Ты хотел спасти свои долги.

Данила дернул Илью к себе. Мальчик тихо застонал.

— Не подходи!

— Посмотри на своего сына. Он боится не меня.

Данила взглянул вниз. Илья плакал молча, стараясь не двигаться.

— Папа, я хочу домой.

Эти слова ударили по брату сильнее любого обвинения. Его рука ослабла.

Я сделал шаг.

— Илья уйдет вместе с Леной. Ты останешься здесь и расскажешь все сам.

— Мне никто не поверит.

— Поверят документам. Поверят Елизаровой. Поверят переводам. Поверят твоей матери.

— Мама ничего не скажет.

Из-за ворот донесся голос Виктории:

— Скажу.

Данила дернулся и зажег зажигалку.

Огонек вспыхнул над стопкой бумаг.

Я бросил ему под ноги металлический ящик. Данила потерял равновесие, зажигалка отлетела, а Илья выскользнул из его руки. Я успел подхватить мальчика и прижал к себе. Воронов ворвался следом, сбил канистру в сторону и залил пламя огнетушителем.

Через несколько секунд мастерскую заполнил белый порошок.

Илья кашлял у меня на плече.

— Где мама? — спросил он.

— Сейчас увидишь.

Я вынес его во двор. Лена стояла под навесом и опустилась перед мальчиком на колени.

— Я не твоя мама, — сказала она мягко, — но я рядом. Хорошо?

Илья кивнул и вцепился в ее свитшот.

Я увидел, как Лена закрыла его собой. Так же, как много лет назад закрывала меня от осколков на полигоне, когда мы еще не были женаты и оба думали, что война заканчивается вместе с приказом.

Данилу вывели через несколько минут. Он шел без сопротивления, но смотрел только на мастерскую.

— Вы все заберете, — сказал он мне. — Дом, счета, все.

— Нет.

Он остановился.

— Что значит нет?

— Дом и мастерская будут проданы. Деньги пойдут на лечение Лены и компенсацию Лобанову. Остаток получит Илья через отдельный счет, к которому ты не прикоснешься.

— Ты с ума сошел? Это твои деньги.

— Именно поэтому я сам решаю, куда они пойдут.

Данила впервые посмотрел на меня не с завистью, а с настоящим страхом.

Но главный удар ждал не его.

В архиве Громов показал мне второй счет. Он был открыт на имя Лены. На него за несколько недель до моего возвращения поступали небольшие суммы: три тысячи, пять, семь. Отправителем значилась фирма, которую я не знал.

— Это не Данила, — сказал я.

Лена побледнела.

— Я никому не говорила об этом.

Елизарова достала из папки копию старого заявления.

— Переводы делал Павел Артемьев. Тот самый нотариус, которого считают умершим.

Я посмотрел на дату. Первый платеж был сделан через год после его похорон.

— Значит, он жив?

— Или кто-то пользовался его именем, — ответил Громов.

Виктория резко подняла голову.

— Я видела его.

Мы все повернулись к ней.

— Где?

— В день, когда Данила принес первую доверенность. Он стоял в машине у озера. Я спросила, кто это. Данила сказал, что это человек, который поможет нам избавиться от долгов.

— Вы видели лицо?

— Да. Он был старше, чем на фотографиях Павла. Но шрам… — Мать прикоснулась к собственной брови. — У него был длинный шрам над правым глазом.

Громов достал из папки фотографию с камеры придорожного кафе. На ней человек в медицинской маске стоял возле машины Данилы. На правой брови виднелась тонкая белая линия.

Лена вдруг зажала рот.

— Я знаю этот шрам.

— Откуда?

Она посмотрела на меня.

— Он приходил ко мне в больницу после того, как Данила сломал мне ребро. Представился сотрудником страховой компании. Сказал, что если я подпишу бумаги, лечение оплатят.

У меня перехватило дыхание.

— Почему ты не сказала?

— Потому что он назвал твое имя и сказал, что знает, где ты служишь. Я думала, если промолчу, он оставит тебя в покое.

Эта правда резанула сильнее, чем я ожидал. Лена все это время боялась не только за себя.

Громов позвонил по номеру, связанному с переводами. Ответили сразу.

— Меркулов? — спросил незнакомый голос. — Вы нашли счет.

— Кто вы?

— Тот, кто пытался остановить Данилу, пока он не перешел черту.

— Вы подделали доверенность.

— Я создал ловушку для его кредиторов. Но ваш брат оказался жаднее, чем я предполагал. Он решил забрать и вашу жену, и все имущество.

— Артемьев жив?

Собеседник усмехнулся.

— Павел умер. Я его сын, Николай. Он оставил после себя долги и людей, которые хотели уничтожить его семью. Я использовал его печать, чтобы получить доступ к старым делам. Это было незаконно, но иначе Данила продал бы мастерскую и исчез.

— Почему вы переводили деньги Лене?

— Потому что ваш брат следил за каждым ее счетом. Я хотел, чтобы у нее был запас на случай побега.

Лена закрыла глаза.

На линии повисла пауза.

— Где вы? — спросил я.

— В старом речном порту. Но вам лучше не приезжать.

— Я уже иду.

Через час мы нашли Николая в пустом складском помещении. Он оказался худым мужчиной лет сорока с тем самым шрамом над бровью. В руках он держал коробку с оригиналами документов.

— Я не хотел причинять вам вред, — сказал он.

— Но вы позволили ему думать, что все сойдет с рук.

— Я думал, что страх удержит его.

— Страх удерживает только тех, у кого есть совесть.

Николай опустил глаза.

— Вы правы.

Он отдал коробку Громову. Там были расписки Данилы, переписка с кредиторами и документы, подтверждающие, что Виктория получила деньги за ложное извещение о моей смерти.

Мать ждала нас у машины.

— Я подпишу показания, — сказала она.

— Мама…

— Не защищай меня, Алексей. Я сама держала Лену. Как бы мне ни хотелось назвать это страхом, мои руки были на ее запястьях.

Я не ответил.

Она достала из сумки маленький жестяной футляр с вышитым красным маком. В детстве она хранила в нем мои первые медали. Теперь внутри лежал ключ от дачи.

— Я отдам ее Лене, — сказала Виктория. — Не тебе. Ей. Пусть продаст или превратит в клинику, как решит.

— Зачем?

— Потому что этот дом куплен на деньги, которые я получила за молчание. Он не должен достаться мне.

Это не отменяло того, что она сделала. Но впервые за весь день ее поступок не был попыткой что-то отнять.

Данила позже признал подделку доверенности и нападение на Лену. До суда дело не дошло: он подписал соглашение о передаче своей доли в мастерской и выплатах сыну. Лобанов получил деньги на лечение, Елизарова восстановила заявление о пропавшей печати, а Николай согласился сотрудничать и вернуть все средства, которые еще оставались на счетах.

Лену пришлось долго лечить. Она не простила Викторию. И не обязана была.

Но однажды вечером, когда мы разбирали коробки перед продажей дачи, Лена достала из жестяного футляра старые медали и положила их на стол.

— Ты знаешь, что я хочу сделать с этим домом? — спросила она.

— Продать.

— Не весь. Оставить одну комнату. Для женщин, которым некуда идти.

Я посмотрел на нее.

— Ты уверена?

— Нет. Но я хочу, чтобы хотя бы одна вещь, начавшаяся с насилия, закончилась помощью.

Мы долго молчали. Потом Илья вбежал с улицы, держа в руках мокрый лист бумаги.

— Лена, смотри! Я нарисовал мастерскую!

На рисунке были ворота, красный мак над входом и маленькая фигура мальчика рядом с женщиной в огромном свитшоте.

Лена присела перед ним.

— А где Алексей?

Илья подумал и дорисовал третью фигуру. В ее руке он изобразил тяжелый брелок-якорь, который я когда-то забрал у Данилы из кармана в мастерской.

— Вот он, — сказал мальчик. — Он следит, чтобы никто не обижал.

Я не стал объяснять, что иногда охранять — значит не держать дверь закрытой, а сделать так, чтобы человеку было куда прийти.

В тот вечер Лена взяла ключ от дачи, прикрепила к нему красную ленточку и повесила на стену будущей комнаты. Под ключом она приколола листок с одним предложением:

— Здесь больше никто не будет подписывать страх.