ЧАСТЬ 4

— Кто это? — спросила я.

Виктор не отвёл взгляда от экрана.

— Ваш отец.

У ворот Гарольд всё ещё держал ладонь на капоте такси. На его лице смешались злость и растерянность.

— Что за второй документ? — спросила я.

— Заявление на кредит под залог дома, отправленное за неделю до поездки. Они указали, что ты дала ему нотариальную доверенность.

— Я никогда не давала ему доверенности.

— Знаю. Но банк успел перечислить предварительный платёж на счёт, который оформлен на твою мать.

Мелисса резко повернулась к Виктору.

— Сколько?

— Тридцать две тысячи долларов.

Мать услышала сумму и опустила голову.

Отец сразу заговорил громче:

— Это был временный кредит! Мы собирались вернуть всё после продажи части участка!

— Части участка, которая вам не принадлежала? — спросила я.

Он посмотрел на камеру у крыльца.

— Ты специально это устроила?

— Нет. Я просто перестала подписывать бумаги, которых не читала.

— Мы твои родители.

— Именно поэтому я два года считала, что вы не станете красть у меня дом.

Мать шагнула к калитке.

— Скайлер, послушай меня. Мы не хотели оставить тебя без жилья.

— Вы собирались выселить меня из кабинета.

— Это был разговор.

— Вы уничтожили сад.

— Мы думали, что дом общий.

— Вы не платили за него ни одного месяца.

Мать сжала ремень дорогой сумки. На её руке блеснул браслет, который она купила в Италии, хотя за электричество в доме задолжала почти три тысячи долларов.

Виктор тем временем говорил с банком. Он попросил прислать оригинал заявления и образец подписи. Через десять минут курьер привёз документы в офис покупателя.

Второй документ оказался ещё хуже первого. В нём Гарольд называл себя моим законным представителем и подтверждал, что деньги нужны на «неотложное лечение владельца недвижимости».

— Я никогда не болела, — сказала я.

— Он использовал справку, — ответил Виктор.

Я посмотрела на отца.

— Какую справку?

Гарольд молчал.

Мать закрыла лицо ладонью.

— Из клиники, — выдавила она. — Там была ошибка.

— Какая ошибка?

— В регистратуре перепутали фамилию.

— И случайно написали, что мне нужна срочная операция?

Она не ответила.

Виктор положил документ на стол перед камерой.

— Скайлер, банк готов списать задолженность с суммы, которую они получили, если родители подпишут признание, что не имеют отношения к собственности и вернут оставшиеся деньги. Но для этого нужно, чтобы они добровольно передали нам все копии документов и объяснили, кто помогал оформлять справку.

— А если они не согласятся?

— Тогда покупатель заморозит сделку и начнёт взыскание.

Гарольд услышал последние слова.

— Нет! — крикнул он. — У нас нет тридцати двух тысяч!

— У вас есть итальянские часы, украшения и автомобиль, — ответила Мелисса.

— Это наше!

— Как и дом был вашим, по вашему мнению?

Отец обернулся к матери.

— Ты говорила, что деньги лежат на отдельном счёте.

Мать вздрогнула.

— Я потратила часть.

— На что?

— На поездку.

— Ты сказала, что всё уже оплачено Скайлер.

— Она и оплатила!

Их спор разорвался прямо под камерой, среди чемоданов и чемоданных ремней, которые блестели в свете фар.

Я смотрела на них и вдруг поняла, что больше не жду отца признаться, что он поступил неправильно. Он сожалел не о том, что причинил мне боль. Он сожалел о том, что замок больше не открывался его кодом.

Я сказала Виктору:

— Передайте банку, что я не буду покрывать их долг.

Отец резко поднял голову.

— Ты бросишь нас на улице?

— Нет. Мелисса дала вам пять дней на вывоз вещей и оплатила комнату в гостинице на неделю.

— Это унижение!

— Унижение — это когда отец толкает дочь из кабинета во время её работы, а потом называет дом своим.

Он отвернулся.

Мать подошла к камере ближе.

— Почему ты не сказала нам, что продаёшь дом?

— Потому что вы бы остановили продажу.

— Мы могли договориться.

— Вы уже договорились между собой. Без меня.

Виктор попросил их приехать в офис на следующее утро. Там нотариус ещё раз подтвердил, что мать подписывала документы вместо меня, а отец принёс паспорт и диктовал формулировки. После этого они передали банковские карты, украшения и часы в счёт долга.

Самым тяжёлым оказался не браслет матери и не дорогие итальянские часы отца. Тяжелее всего было увидеть среди их вещей папку с фотографиями тёти Алисы.

Мать нашла её в шкафу и хотела выбросить.

— Зачем ты взяла эти снимки? — спросила я.

— Они лежали в доме.

— Это не ответ.

— Я хотела поставить их в гостиной, когда дом станет нашим.

Я раскрыла папку. На одном снимке Алиса сидела на корточках возле куста роз и держала в руках ту самую медную табличку.

— Ты даже не знала, как её звали, — сказала я.

Мать отвела глаза.

— Я знала.

— Ты называла её старой женщиной, которая оставила тебе дом.

— Я была зла.

— На кого?

Она долго молчала, а потом ответила:

— На тебя. Потому что тебе всё досталось легче.

Я почувствовала не злость, а усталость.

— Мне достался дом. Но всё остальное я удерживала сама.

Мать провела пальцем по краю фотографии.

— Ты правда больше не хочешь, чтобы мы жили рядом?

— Я не хочу жить там, где за право спокойно работать мне нужно оправдываться перед родителями.

— А если мы изменимся?

Я покачала головой.

— Сначала верните деньги и скажите правду банку. Потом решайте, кем хотите стать.

Это был единственный шанс, который я могла им дать. Не вернуться в дом. Не получить новый доступ. Не подписать ещё одну бумагу. Просто сделать то, что они пытались заставить сделать меня: отвечать за собственные решения.

Через пять дней они забрали последние коробки. Отец вынес из комнаты старую клюшку для гольфа и остановился возле пустого места, где раньше росли розы.

— Покупатель действительно восстановит сад? — спросил он.

— Да.

— Зачем ему это?

— Потому что я попросила.

Он усмехнулся, но без прежней уверенности.

— Ты всегда всё усложняешь.

— А ты всегда называл сложным то, что не мог присвоить.

Он поставил клюшку в багажник и уехал.

Мелисса действительно убрала искусственную траву. Компания не стала строить на участке торговый комплекс: узнав историю сада, они изменили проект и оставили три акра под небольшой общественный парк. Виктор настоял, чтобы на входе установили новую табличку с именем Алисы.

Я посадила спасённый черенок рядом с ней.

Он долго болел после пересадки. Я каждое утро проверяла землю, добавляла воду и прикрывала корни от солнца. Мне хотелось, чтобы он выжил не ради красивого символа, а потому что Алиса тридцать лет делала именно это: возвращалась к тому, что почти погибло, и терпеливо давала ему шанс.

Банк списал тридцать две тысячи с проданных вещей родителей. Нотариус аннулировал поддельный документ и письменно подтвердил обстоятельства. Справку из клиники проверили, и выяснилось, что мать попросила знакомую сотрудницу внести мои данные в чужую медицинскую форму.

Гарольд не признался в краже дома.

Он признался только в том, что «слишком далеко зашёл».

Для меня разница была огромной.

Однажды Виктор передал мне письмо от матери. В нём не было просьб вернуть дом. Не было обвинений. Только копия квитанции о первом переводе в банк и короткая строка: «Я начала возвращать то, что мы взяли».

Я не ответила сразу.

Потом перевела ей деньги на отдельный счёт для аренды комнаты, но не подписала письмо.

Это не было прощением.

Это было решением не превращаться в них.

Через несколько дней я пришла к новой табличке перед парком. На металле были выгравированы имя Алисы и дата, когда она впервые посадила розы.

Рядом пробивался первый зелёный лист спасённого черенка.

Виктор стоял у ограды с папкой в руках.

— Тебе пришло предложение от компании, которая купила дом, — сказал он. — Они хотят, чтобы ты спроектировала сайт для посетителей парка.

Я посмотрела на место, где когда-то стоял мой кабинет, а теперь уже начинали высаживать розовые кусты.

— Они знают, что я не работаю за кухонным столом?

— Теперь знают.

Я улыбнулась и провела пальцем по медной табличке.