ЧАСТЬ 4 — После удара мужа я накрыла завтрак, но когда он увидел гостя за столом, его самодовольная улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…Я записала адрес на обратной стороне чека из копировального салона. Томас Рид назвал небольшое кафе возле автобусного вокзала, где окна всегда запотевали от кипящего кофе, а столы липли к локтям.

— Не приезжайте одна, — сказал он.

— Я и не собиралась.

Майкл уже надевал пальто.

Дэниел стоял у кухонного стола, глядя на ключ с красной лентой. Он не попытался снова схватить его. Только спросил:

— Ты правда хочешь превратить нашу жизнь в войну?

— Ты превратил её в войну тогда, когда решил, что мой страх можно использовать как подпись.

Он вздрогнул от этих слов, но не ответил.

Мы с Майклом вышли через боковую дверь. Я не взяла сумку Дэниела, не собрала его вещи и не стала спорить о том, кому принадлежит диван. Мне были нужны бумаги, бухгалтер и одна неизвестная сумма, о которой Томас говорил так, будто держал в руках спичку возле бензина.

В кафе нас ждал худой мужчина в коричневом пальто. Его пальцы всё время перебирали бумажную салфетку, пока она не превратилась в мокрый комок.

— Вы Эмили? — спросил он.

— Да.

— Я работал у Дэниела семь лет. Сначала думал, что он просто слишком жадный. Потом понял, что жадность была только частью проблемы.

Майкл сел рядом со мной.

— Говорите по порядку.

Томас достал из портфеля две папки. Одна была зелёной, другая — чёрной, с ободранным уголком.

— Деньги, которые он выводил из вашей компании, шли не только на его долги. Он платил человеку, который должен был получить ваш дом после переоформления.

Я почувствовала, как под столом напряглись мои пальцы.

— Кому?

— Его кредитору, Виктору Хейлу. Дэниел занял у него крупную сумму на строительство жилого комплекса. Проект провалился. Хейл потребовал залог.

Майкл нахмурился.

— Почему Дэниел не продал свою фирму?

Томас горько усмехнулся.

— Потому что фирма уже почти ничего не стоила. Долги были больше активов. А дом Эмили — единственная вещь, которую Хейл считал настоящей добычей.

Я смотрела на чёрную папку. На её корешке была наклеена белая этикетка с номером договора.

— Дэниел хотел отдать мой дом?

— Он хотел подписать бумаги так, чтобы выглядело, будто вы согласились на залог. Потом собирался объявить, что вы сами бросили его с долгами.

— А удар? — спросила я.

Томас опустил глаза.

— Я не знаю, был ли он частью плана. Но знаю другое: вчера утром он спросил меня, сколько времени нужно банку, чтобы забрать недвижимость при просрочке. И сказал, что вы после этого уедете к брату.

Майкл сжал челюсть.

— Он рассчитывал, что Эмили исчезнет.

— Или что её заставят исчезнуть из документов, — тихо ответил Томас.

В кафе стало тесно, хотя никто не прибавлялся к нашему столику. Я услышала звон ложки о чашку за соседним рядом и поняла, что больше не боюсь самой страшной части правды.

Я боялась, что всё ещё надеюсь на его объяснение.

Томас раскрыл зелёную папку.

— Здесь подписи свидетелей и переписка с Хейлом. Но есть одна проблема. Дэниел знает, что я принёс это вам.

Телефон Майкла зазвонил. На экране высветился номер нашего дома.

Он включил громкую связь.

— Майкл, — сказал Дэниел, — если вы хотите вернуть документы, приезжайте один. Эмили пусть не вмешивается.

— Что ты сделал? — спросил Майкл.

— Я нашёл человека, который поможет мне доказать, что дом был куплен на наши общие деньги.

Я взяла телефон.

— Кто это?

На другом конце повисла пауза.

— Твоя мать, — сказал Дэниел. — Она уже у меня.

Майкл резко поднялся, но я удержала его за рукав.

— Мама умерла шесть лет назад, — произнесла я.

— Я знаю, — ответил Дэниел. — Поэтому ты сейчас поймёшь, что именно я нашёл.

Он назвал адрес старого дома матери. Того самого, который был продан после её смерти. И добавил:

— Приезжай одна, Эмили. Иначе я сожгу всё, что осталось от твоего прошлого.

Мы нашли Дэниела в пустом доме через сорок минут. Он стоял в бывшей гостиной, среди коробок и пыли. На полу лежали мамины вещи, которые я считала исчезнувшими: фарфоровая шкатулка, шерстяной плед, рамка с фотографией.

В руке Дэниел держал нотариальную копию завещания.

— Твоя мать оставила тебе не только деньги, — сказал он. — Она оставила долю в старой мастерской. Долю, которую ты никогда не оформляла.

Я посмотрела на документ.

Это была правда. Мама шила театральные костюмы, и после её смерти я не смогла вернуться в мастерскую. Думала, всё продали.

— Ты искал это ради денег?

— Ради выхода.

— Нет. Ради себя.

Он сделал шаг ко мне.

— Я могу всё исправить. Мы уедем. Начнём заново. У тебя будет мастерская, у меня — шанс.

Майкл встал между нами.

— Отойди.

Дэниел сжал завещание.

— Ты всё разрушишь, Эмили. Без меня ты не справишься с этим имуществом.

Я забрала бумагу из его руки. Он не удержал её. На краю листа остался след его пота.

— Я справлялась с ним, пока ты убеждал меня, что я ничего не умею.

— Я любил тебя.

— Возможно. Но ты любил удобную женщину, которая молчала, когда ты брал её деньги, дом и голос.

Он опустил голову.

Я ожидала слёз. Просьб. Ярости. Но Дэниел только посмотрел на фотографию моей матери в рамке.

— Я думал, если заберу дом, у меня останется хоть что-то.

— У тебя останется твоя фирма.

— Она разорена.

— Тогда ты будешь жить с тем, что сделал, а не с тем, что украл.

Мы не вызвали никого. Томас передал документы в банк и отказался дальше вести дела Дэниела. Кредитор получил копии переписки и понял, что дом нельзя забрать по поддельной подписи. Фирму пришлось закрыть: не из-за мести, а потому что её долги наконец перестали прятаться за моей собственностью.

Рут сохранила флеш-накопитель и письменно подтвердила всё, что помнила. Этого хватило, чтобы банк отменил залог и занёс в дело отметку о спорной подписи. Дэниелу пришлось съехать из дома. Он забрал одежду, инструменты и фотографию, где мы оба улыбались на берегу озера.

Фотографию я ему отдала сама.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что тот день был настоящим. Но он не отменяет остальных.

Он долго держал рамку обеими руками.

— А ты вернёшься к мастерской?

Я посмотрела на Майкла. Он стоял у старого шкафа, где когда-то хранились мамины ткани.

— Да.

— Одна?

— С людьми, которые не путают любовь с правом распоряжаться чужой жизнью.

В тот вечер я принесла из банка медный ключ. Красная лента на нём растрепалась, но не оборвалась. Я повесила его на гвоздь возле двери мастерской — рядом с мамиными ножницами и деревянной линейкой, истёртой от прикосновений.

Майкл открыл папку с документами.

— С чего начнём?

Я достала из коробки выкройку старого театрального пальто. На полях маминым почерком было написано: «Не резать ткань, пока не увидишь весь узор».

Я разгладила лист ладонью.

— Сначала восстановим узор.

За стеной зазвенел колокольчик мастерской, который много лет никто не трогал. И в пустом помещении, среди катушек, пыли и маминых ножниц, я услышала не прошлое.

Я услышала, как режут ткань для нового костюма.