ЧАСТЬ 4 — Я приехал в детский дом с огромным пожертвованием, но девочка бросилась ко мне — и директор резко побледнела

ЧАСТЬ 4

…Это была Клэр.

Не звонок.

Старое голосовое сообщение.

Телефон Дэниела лежал на подоконнике, и, когда он отступил, экран засветился. Он попытался схватить аппарат, но я оказался ближе.

— Не трогай.

— Майкл, отдай телефон.

— Почему у тебя сохранено её имя?

Дэниел побледнел ещё сильнее.

Марта тихо сказала:

— Потому что после той ночи она звонила ему каждый день.

Я посмотрел на неё.

— Ты знала?

— Знала только, что он приходил. Клэр запретила мне вмешиваться, пока не появится доказательство. Она не хотела, чтобы Эмму забрали из-за скандала.

Дэниел сжал телефон в ладони.

— Вы все делаете из меня чудовища.

— Ты сам пришёл в больничную палату к умирающей женщине, — сказал я. — Ты сам сказал ей, что я не хочу знать о дочери. Ты сам спрятал двадцать семь звонков.

— Я защищал тебя.

— От чего?

Он провёл рукой по лицу.

— От разрушения всего, что мы построили. Ты был на грани. После отъезда из Чикаго ты не спал, пил, подписывал сделки вслепую. Я удержал фирму. Я сделал то, что должен был сделать.

— Нет. Ты сделал то, что было выгодно тебе.

Бухгалтер раскрыл портфель и разложил на столе бумаги. На каждом листе стояли даты, суммы и названия организаций, которых не существовало по указанным адресам.

— В течение пяти лет деньги проходили через шесть фиктивных фондов, — сказал он. — Часть возвращалась на счета, связанные с господином Прайсом. Сегодня вечером он собирался перевести остаток на счёт в другой стране.

— Ты хотел сбежать? — спросил я.

— Я хотел вернуть деньги.

— Кому?

Дэниел ничего не ответил.

— Себе, — сказал бухгалтер.

В этот момент за стеной послышались голоса журналистов. Кто-то уже понял, что в здании происходит не обычная благотворительная встреча. Елена быстро закрыла жалюзи.

— Нам нужно решить, что делать с Эммой, — сказала она.

Эта фраза вернула меня к главному.

Я посмотрел на девочку. Она сидела под столом, раскладывая мелки по цветам. Розовый, жёлтый, зелёный. Один сломанный чёрный.

— Эмма, ты хочешь пойти со мной?

Она подняла голову.

— Куда?

— В мою квартиру.

Елена напряглась.

— Это не решение, которое принимают за пять минут.

— Я знаю.

— Вы почти не знакомы.

— Тогда я буду знакомиться столько, сколько потребуется.

Эмма посмотрела на фотографию матери в папке.

— А мама сказала, что ты умеешь рисовать маяки.

Я вспомнил деревянный брелок на ключе Елены. Когда-то я действительно рисовал Клэр маяки на полях блокнотов и говорил, что корабль всегда возвращается к свету. Она смеялась, что я не умею рисовать даже прямую линию.

— Я плохо рисую, — ответил я.

— Тогда научишься.

У меня перехватило горло.

— Научу.

Елена присела рядом с ней.

— Эмма, ты можешь остаться здесь. Никто не заставит тебя ехать.

Девочка подумала и крепче сжала мою руку.

— Я хочу посмотреть, где папа жил все эти годы.

— Хорошо, — сказала Елена. — Но с условиями. Никаких нянь, нанятых на одну ночь. Никаких фотографий для газет. И вы проходите оценку у детского психолога.

— Согласен.

— И если Эмма попросит вернуться, вы привезёте её без споров.

— Согласен.

Дэниел коротко рассмеялся.

— Ты думаешь, это так просто? Ребёнок не станет частью твоей жизни по одному красивому жесту.

— Поэтому я не собираюсь делать красивый жест.

Я повернулся к бухгалтеру.

— Заморозьте все счета фонда. Пожертвование переводите только после полной проверки. А соглашение с Дэниелом расторгните.

— Ты не имеешь права, — резко сказал он.

— Имею. Моя подпись подделана.

Бухгалтер достал второй документ.

— Мы уже подготовили уведомление. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Если вы расторгнете договор сегодня, господин Прайс потеряет контроль над фирмой. Однако по условиям соглашения он может потребовать компенсацию, если докажет, что действовал по вашему поручению.

Дэниел поднял голову.

— Вот видишь. Ты ничего не сможешь сделать.

Я вспомнил красную тетрадь, о которой говорила Эмма. Елена принесла её из кабинета директора. Обложка была потёрта, на углу засохло пятно от яблочного сока.

— Где тетрадь Клэр?

— Здесь, — сказала Елена. — Но она личная.

— Она оставила её мне.

Я раскрыл тетрадь. Между страницами были записи о температуре Эммы, списки лекарств, смешные фразы дочери и даты звонков. На одной странице Клэр подробно записала разговор с Дэниелом в больнице.

«Он сказал, что Майкл выбрал деньги. Я ответила, что Майкл трус, но не вор. Если он когда-нибудь прочитает это, пусть знает: я не позволю чужим людям пользоваться его именем».

Ниже стояла подпись Клэр и дата.

Дэниел шагнул к столу.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает больше, чем ты думаешь, — ответил бухгалтер. — Ваша подпись на соглашении совпадает с образцом, но дата поставлена после смерти Клэр. А запись о встрече содержит точное время и номер вашей машины на парковке больницы.

Марта достала из коробочки для очков маленький металлический жетон.

— Он выпал из кармана вашего пальто, когда вы уходили. Я подняла его у кровати Клэр. На обратной стороне выгравированы ваши инициалы.

Дэниел посмотрел на жетон и опустился на стул.

Никто не торжествовал.

Я тоже.

Слишком много было потеряно, чтобы радоваться тому, что один человек наконец оказался пойман на собственной лжи.

Дэниел достал телефон и открыл последнее сообщение Клэр. Я прочитал его вслух:

«Дэниел, если Майкл когда-нибудь придёт, не мешай ему. Ты уже украл у него пять лет. Не кради у Эммы остальные».

Дэниел закрыл глаза.

— Она ненавидела меня.

— Нет, — сказала Марта. — Она боялась, что вы снова решите за других.

В тот же день бухгалтер передал документы в независимую комиссию, но я отказался устраивать спектакль для прессы. Журналисты получили только одно заявление: пожертвование остаётся, партнёрство прекращено, а все средства фонда будут проверены.

Дэниел уехал не в наручниках. Он уехал с пустым портфелем и уведомлением, которое лишало его доступа к счетам. Для человека, который всю жизнь измерял власть цифрами, это было страшнее камер.

Перед уходом он остановился у меня.

— Ты правда думаешь, что сможешь быть отцом?

Я посмотрел на Эмму, которая сидела на полу и пыталась нарисовать маяк.

— Не знаю.

— Тогда зачем обещаешь?

— Потому что она не просила обещаний на всю жизнь. Она попросила показать ей, где я жил.

Дэниел кивнул, словно этот ответ был ему понятнее любого обвинения.

— Клэр любила тебя, — сказал он.

— Нет. Она любила Эмму. А мне оставила шанс стать человеком, которого дочь сможет не бояться.

Вечером я отвёз Эмму не в пентхаус, а в маленькую квартиру, которую снял рядом с детским домом. Там не было охраны у лифта, стеклянных стен и мебели, к которой нельзя прикасаться. Я купил два стула, кастрюлю, ночник в виде жёлтого маяка и набор красок.

Эмма стояла посреди комнаты с красной тетрадью Клэр.

— Ты будешь читать её сегодня?

— Только если ты захочешь.

— А если я заплачу?

— Я тоже могу заплакать.

— Папы умеют плакать?

Я сел на пол рядом с ней.

— Некоторые слишком долго учатся.

Она положила тетрадь мне на колени.

— Тогда начнём с первой страницы.

Мы читали до тех пор, пока за окном не погас свет в соседнем доме. На последней странице Клэр нарисовала кривой маяк и написала всего одну строчку:

«Если Эмма однажды возьмёт тебя за руку, не спрашивай, заслужил ли ты это. Просто держи».

Эмма сонно придвинулась ко мне и вложила свою ладонь в мою.

— Папа, а ты завтра снова придёшь?

Я посмотрел на её бледно-мятный бант, который всё ещё зацепился за мою пуговицу.

— Завтра я научусь рисовать маяк.

— Он должен светить мне.

— Будет.

Она уснула, не выпуская моей руки. А на столе рядом с красной тетрадью сохли первые линии моего рисунка: кривые, неровные, но ведущие к маленькому огоньку.

Эмма открыла глаза и прошептала:

— Не убирай руку, папа.