ЧАСТЬ 4 — Меня не позвали на помолвку сестры, а после моего ответа мама побледнела и перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Кто этот человек? — спросил я.

За стеклянной крышей гремел дождь. Мама стояла возле стола, отец держал в руке смятый лист, а Камилла смотрела на меня так, будто впервые видела не младшего брата, а отдельного человека.

— Он назвался вашим отцом, — ответил управляющий. — Говорит, что действует в ваших интересах.

Я почувствовал холод под рёбрами.

— Не снимайте бронирование. Я сейчас приеду.

— Он уже показывает копию договора.

— Договор подписан мной. Проверьте подпись и позвоните Марии.

— Мария уже здесь. Она всё слышит.

В трубке послышался её голос:

— Илайас, я рядом с управляющим. Приезжай, но не один.

Я посмотрел на отца.

— Зачем ты это сделал?

Он положил смятый лист на стол.

— Я хотел остановить этот спектакль.

— Ты хотел отменить мою свадьбу?

— Я хотел, чтобы ты одумался.

— После того как мы нашли твою просьбу исключить меня из праздника?

Отец провёл рукой по лицу.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Ты пришёл в мой зал и соврал управляющему. Дальше уже некуда идти.

Мама всхлипнула.

— Мы просто хотели поговорить.

Камилла резко повернулась к ней.

— Нет. Вы хотели снова решить всё за него.

Мама замерла.

— Камилла…

— Не называй меня так, будто я маленькая. Ты не защищала меня. Ты строила вокруг меня комнату без окон, а Илайаса выставляла за порог, чтобы я никогда не увидела, на чём держится твоя забота.

Селин молча придвинула к себе коробку с распечатками.

Отец посмотрел на дочь, и в его лице впервые появилась не злость, а растерянность.

— Я хотел сохранить семью, — сказал он.

— Ты сохранял удобную картину семьи, — ответила Камилла. — В ней Илайас молчит, мама решает, а я улыбаюсь.

Мы приехали в особняк через двадцать минут. В холле пахло мокрым камнем и свежими цветами. Мария стояла у стойки администратора, сжимая папку с договором. На её кремовом рукаве осталась зелёная пыльца от ветвей, которые мы выбирали утром.

Управляющий, господин Власов, ждал нас возле лестницы.

— Ваш отец утверждал, что свадьба отменена из-за семейного конфликта, — сказал он. — Он предъявил копию договора, но в ней не хватало второй страницы.

— Второй страницы? — переспросил я.

Мария открыла папку.

— Она у меня. Там указано, что расторгнуть бронирование может только заказчик лично, до полудня в пятницу. А сейчас субботний вечер.

Отец побледнел.

— Я не собирался ничего портить.

— Ты уже пытался, — сказала Мария.

Господин Власов посмотрел на меня.

— Я могу вызвать охрану.

Раньше я бы сразу согласился. Но увидел, как отец держит свою шляпу обеими руками, словно она была последней вещью, которую он ещё способен удержать. Это не отменяло того, что он сделал. Но я не хотел превращать мой свадебный день в спектакль с ним в главной роли.

— Не нужно, — ответил я. — Просто внесите в договор отметку, что любые изменения принимаются только от меня или Марии.

— Разумеется.

Отец кивнул.

— Я уйду.

— Уйдёшь, — сказал я. — Но сначала ответишь на один вопрос.

Он остановился.

— Почему ты помогал маме?

Отец долго смотрел на витражное окно над лестницей. В цветном стекле отражались жёлтые лампы.

— Потому что после рождения Камиллы мать сказала, что я обязан сделать её счастливой. Она тяжело переживала первые годы, а Камилла была болезненной. Я стал уступать во всём. Потом мы уже не умели остановиться.

— А я?

— Ты был крепким. Самостоятельным. Я убедил себя, что тебе ничего не нужно.

— Тебе было проще считать меня сильным, чем признать, что ты меня бросил.

Он опустил голову.

— Да.

Это короткое признание не исправило детство. Не вернуло мой рассказ о повышении за рождественский стол. Не отменило фотографию, на которой все стояли под гирляндами, пока я сидел один в своей комнате.

Но оно было правдой.

И от правды не становилось легче. Зато больше не приходилось спорить с тем, что произошло.

Мама подошла ко мне у лестницы.

— Я хочу попросить прощения.

— Проси.

Она вздрогнула от моего ответа.

— Я не знала, как любить вас одинаково.

— Одинаково не нужно. Нужно было не делать моё исчезновение условием её счастья.

— Я думала, что ты всё равно простишь.

— Вот это и было самым удобным для тебя.

Она коснулась пальцами медной каймы на папке Марии.

— Можно мне прийти завтра хотя бы на церемонию?

Я посмотрел на Марию. Она не подсказывала и не давила. Просто стояла рядом.

— Нет, — сказал я.

Мама закрыла глаза.

— А Камилла?

— Камилла сама решила, где хочет быть.

Сестра шагнула вперёд.

— Я приду, если ты действительно этого хочешь. Не потому, что мама отправила меня просить.

Я вспомнил её на моём диване, без кольца на виду, с телефоном в руках и впервые прочитанными мамиными словами.

— Я хочу, чтобы ты была рядом.

Камилла кивнула, и по её щекам потекли слёзы.

— Я буду рядом. Но завтра я не произнесу тост за идеальную семью.

— И не надо.

— Я скажу, что ты перестал исчезать из фотографий, которые делают другие.

Мария улыбнулась.

— Это хороший тост.

Отец достал из кармана сложенный лист. Я узнал почерк — его собственный, резкий, с длинными хвостами букв.

— Что это? — спросил я.

— Моё заявление для завтрашнего вечера. Если хочешь, я прочту его при всех.

Я взял лист, но не раскрыл.

— Там извинения?

— Там написано, что я просил не приглашать тебя на праздник Камиллы. Без оправданий.

Мама резко повернулась к нему.

— Ты не можешь так унизить нас.

Отец посмотрел на неё.

— Мы уже унизили его. Разница в том, что он не прятался за закрытой дверью.

Она ничего не сказала. Не потому, что всё поняла, а потому, что наконец увидела последствия не в моём лице, а в поступке человека, который столько лет ей поддакивал.

Родители ушли без объятий. Камилла осталась помогать Марии раскладывать карточки на столах. Селин проверяла список гостей и время подачи торта. Лили приехала с коробкой свечей, потому что прежние оказались слишком короткими.

Я нашёл отца возле машины.

— Ты правда прочтёшь этот лист?

— Если ты разрешишь.

— Не для того, чтобы вернуть себе роль хорошего отца.

— Я понимаю.

— И не для того, чтобы заставить меня простить тебя перед всеми.

— Понимаю.

Я раскрыл лист. Там было всего семь строк. Отец написал, что решил за меня, что я не нужен, потому что боялся признать собственную вину. Написал, что Камилла не была причиной, а я не был угрозой. Внизу стояла его подпись.

Та самая рука когда-то вырезала дату на медном портмоне.

— Прочти, — сказал я. — Но только если сможешь не ждать после этого объятий.

— Смогу.

— Тогда приходи утром. Не на свадьбу. На разговор.

Он кивнул и сел в машину.

Я вернулся в зал. Мария стояла у стола, а Камилла держала в руках карточку с моим именем. Рядом лежала одна лишняя карточка — без имени, только с пустой медной каймой.

— Для кого она? — спросил я.

Камилла посмотрела на меня.

— Для того, кто завтра решит, что ему здесь не место.

Я взял карточку и перевернул её. На обороте уже была написана одна фраза.

«Здесь не нужно заслуживать стул».

Мария поставила рядом третью свечу, и огонь отразился в медной кайме приглашения, которое едва не стало причиной отмены нашей свадьбы.

Камилла подняла бокал с водой.

— За завтрашний день?

— За честный, — ответил я.

И впервые место за моим столом было занято не тем, кто громче всех требовал его, а теми, кто действительно дождался меня.