Я нашёл свою секретаршу без сознания в лифте, а письмо в её руке заставило моего водителя побледнеть

Когда двери лифта разрезали гидравлическим разжимом, я увидел на полу свою секретаршу, а вооружённые люди за моей спиной отступили на шаг.

Марин Коул лежала без сознания между четырнадцатым и пятнадцатым этажами. Один её каблук был сломан, на пальцах запеклась кровь, а правая рука так крепко сжимала белый конверт, что спасатель не решился разжать её ладонь.

— Осторожно, — сказал я. — Конверт не трогать.

— Нам нужно проверить, нет ли внутри чего-нибудь опасного, — возразил начальник спасателей.

— Я сказал, не трогать.

Он замолчал. В нашем городе редко спорили со мной. В Грейхейвене моё имя связывали с портом, складами, грузовиками и сделками, о которых не писали в газетах. Для одних я был владельцем крупной судоходной компании. Для других — главарём мафии.

Но в ту ночь я впервые испугался.

Под моим именем на конверте было написано: «Если я не смогу сказать это сама».

Я подхватил Марин на руки и вынес из лифта. В мраморном холле, под золотыми буквами «Морские владения Ферраро», стояли три сотни сотрудников. Никто не произнёс ни слова. Только сломанный каблук Марин стучал по моей ладони, пока я нёс её к машине.

Четыре часа назад она стояла в дверях моего кабинета и сообщала, что встреча на восемь утра отменена.

— Я этого не разрешал, — сказал я, не поднимая глаз от отчёта.

— Нет. Я разрешила сама.

Она положила на стол расписание. Серебряная скрепка на синей папке тихо звякнула о деревянную поверхность.

— Договор по Роу-пойнту пришёл с семнадцатью исправленными страницами. Юристам нужно время.

— Гидеон уже всё проверил.

— Гидеон не будет ставить подпись на сто сороковой странице.

Я поднял голову. Марин была спокойной, собранной и совершенно не впечатлённой моей властью. За двадцать два месяца она научилась управлять моим расписанием лучше, чем любой заместитель. Она знала, кто врёт о срочности, какой партнёр прячет плохие новости за длинными речами и какую чашку кофе я оставлю нетронутой, если зол.

Она была единственным человеком в здании, который мог сказать мне «нет» и не превратить это слово в просьбу о пощаде.

— Ты перенесла встречу с четырьмя портовыми группами, не спросив меня?

— Я отложила её на двенадцать часов, чтобы вы не подписали договор, которого не читали.

— Ты могла принести страницы лично.

— Я принесла.

Она указала на папку под моей левой рукой. Я посмотрел на неё. Папка лежала там с самого утра.

Марин уже поворачивалась к двери, когда я заметил, как дрогнули её пальцы. Скрепка снова ударилась о папку.

— Ты в порядке?

Она улыбнулась слишком быстро.

— Просто устала.

Я должен был спросить ещё раз.

Но зазвонил телефон. На экране высветилось имя Гидеона Маркетти — человека, который девятнадцать лет назад учил меня держать в руках отцовскую империю. Когда звонил Гидеон, я всегда отвечал.

Через несколько минут Марин исчезла из кабинета.

В одиннадцать сорок я вернулся за договором. Охранник сообщил, что Марин не отмечала выход. Лифт номер три остановился, питание отключилось, аварийная система не сработала.

Через сорок минут мы добрались до неё.

В больнице врач сказал, что она обезвожена и пережила сильнейший приступ паники. Следов удара не было. Только исцарапанные пальцы и сорванный ноготь на большом пальце.

— Почему она потеряла сознание? — спросил я.

Врач посмотрел на меня поверх очков.

— Иногда тело верит, что человек умирает, даже если опасность ещё никому не видна.

В час сорок три ночи позвонил Норман Пайк, начальник службы безопасности.

— Это не поломка, Элиас. Питание отключили по заявке на обслуживание.

— Кто её подал?

— Мы проверяем учётную запись.

— Проверяйте человека, а не запись.

Норман помолчал.

— Есть ещё кое-что. В заявке был указан именно этот лифт и точное время включения. Тот, кто её составил, знал, что Марин окажется внутри.

Я положил телефон на колени и посмотрел на конверт.

Марин пришла в себя в два часа ночи. Чёрная лента удерживала её волосы, на запястье белела больничная повязка.

— Вы его прочитали, — сказала она.

— Да.

— Тогда я увольняюсь.

— Нет.

— Это не просьба о разрешении.

— Кто-то запер тебя в лифте из-за того, что ты нашла.

— А это не делает меня вашей собственностью.

Её голос был тихим, но от этих слов мне стало тяжелее, чем от любой угрозы с пистолетом.

— Ты должна была сказать мне.

— Я говорила.

— Когда?

Марин потянулась к сумке, лежавшей на стуле, и достала маленькую карту памяти. Затем посмотрела на меня так, будто впервые решила проверить, умею ли я слушать.

— Письмо — не всё, господин Ферраро. Причина, по которой я начала искать, находится здесь. Но прежде чем вы это увидите, вам придётся понять, кому вы всё эти годы доверяли.

Я протянул руку к карте, а она вдруг сжала её в кулаке и прошептала:

— И ещё. Человек, который отключил лифт, уже знает, что я проснулась…

ЧАСТЬ 2

— Кто знает? — спросил я.

Марин не ответила сразу. За окном больничной палаты серел рассвет, и капли дождя ползли по стеклу, будто кто-то медленно проводил пальцами по нему.

— Тот, кто следил за моим кабинетом, — сказала она. — Или тот, кто получил доступ к моему телефону.

— Ты думаешь, за тобой следили?

— Я уверена.

Она положила карту памяти на одеяло. На чёрном пластике белела крошечная царапина в форме полумесяца.

— Я не открывала этот файл на рабочем компьютере. Там есть запись разговора и копии нескольких распоряжений.

— Почему не отдала всё полиции?

Марин усмехнулась без радости.

— Потому что половина полиции получает пожертвования от вашей компании. А вторая половина ужинает в ресторанах, принадлежащих людям Гидеона.

Я хотел возразить, но не смог. Грейхейвен был построен на взаимных услугах, и я слишком долго убеждал себя, что это называется порядком.

— Ты могла довериться мне.

— Я пыталась.

— Ты уже сказала.

— Тогда послушайте до конца. Двенадцатого марта я принесла вам первые два распоряжения в синей папке. Вы разговаривали с Гидеоном по телефону и, не открывая её, велели передать документы ему.

Утро всплыло в памяти: солнце на стекле, запах горелого кофе, голос Гидеона в трубке.

— Двадцать восьмого апреля я попросила у вас пятнадцать минут, — продолжила Марин. — Вы сказали, что внутренние финансы находятся в ведении Гидеона и всё, что он одобрил, не требует вашего внимания.

— Я не мог так сказать.

— Могли. Я записала.

Она коснулась карты памяти.

У меня пересохло во рту.

— А девятнадцатого мая я вложила сверки в ваш утренний пакет. Вы прочитали все страницы, кроме этих.

— Я их не видел.

— Именно тогда я поняла, что это не ошибка бухгалтера.

Я отвернулся к окну. Четыре месяца правда лежала у меня под рукой. Никто её не прятал. Я сам возвращал её тому человеку, которому доверял больше, чем собственному вниманию.

В коридоре проехала тележка, и металлическое колесо глухо ударилось о порог. Я вздрогнул.

— Ты не поедешь домой одна, — сказал я.

— Я сама решу, как мне ехать.

— Кто-то пытался тебя убить.

— А это не даёт вам права распоряжаться моей жизнью.

Слово «распоряжаться» ударило точнее любого обвинения. Я уже достал телефон, чтобы вызвать охрану, но остановился.

— Что сделает тебя спокойнее?

Марин впервые посмотрела на меня иначе.

— Водитель, которого выберу я. Один человек на расстоянии. Никого в моём подъезде.

— Хорошо.

— И вы не будете говорить мне, куда идти.

— Хорошо.

— Вы правда согласились?

— Я учусь.

В шесть пятнадцать я спустился в техническое помещение под зданием. Там пахло пылью, горячим металлом и влажным бетоном. Техник по имени Оуэн разложил передо мной распечатки.

— Заявка на отключение поступила с компьютера в вашем кабинете, — сказал он.

— Я был в пятидесяти милях отсюда.

— Это подтверждается камерами.

— Кто вошёл на двадцать седьмой этаж?

— После семи сорока двух никто. Марин вышла по карточке, через четыре минуты вернулась и осталась там до остановки лифта.

— А затем?

— Следующая запись — ваше появление в одиннадцать сорок.

Я сжал край стола. На металле осталась влажная отметина от моей ладони.

— Можно обойти систему доступа?

— Только человеку с административными правами.

Оуэн вывел на экран список.

Таких людей было четверо: я, Марин, Гидеон и Бруно Фальконе — мой водитель и начальник личной охраны.

Бруно служил мне девять лет. Он знал, где я бываю, какие машины использую и когда я меняю маршрут. Он приносил мне лекарства, когда болела мать, и однажды получил пулю вместо меня у восточных ворот.

Я позвонил ему.

— Где ты?

— На парковке больницы. Жду распоряжений.

— Ты был вчера в здании?

На другом конце повисла короткая пауза.

— Конечно. Я охраняю вас, Элиас.

— Ты заходил на двадцать седьмой этаж?

— Нет.

— Подумай ещё раз.

— Я сказал нет.

В палату вошёл Норман Пайк, держа в руке планшет. Его галстук был перекошен, а на манжете виднелась тёмная масляная полоса.

— Мы нашли журнал удалённых команд, — сказал он. — Но восстановить его можно только с одного места.

— С какого?

Норман перевёл взгляд на Марин.

— С компьютера, который находится в вашей личной библиотеке.

Марин побледнела.

— Я никогда не заходила туда.

Я вспомнил, что библиотека была единственной комнатой в доме, куда Гидеон имел свободный доступ. Там хранились старые договоры моего отца, семейные архивы и запасной ключ от кабинета.

— Мы едем туда, — сказал я.

— Вы не можете ехать, — возразила Марин.

— Могу.

— Если это ловушка?

Я посмотрел на карту памяти в её ладони.

— Тогда пусть тот, кто её поставил, думает, что она сработала.

Через двадцать минут мы подъехали к моему дому. Ворота были закрыты, хотя я не давал такой команды. Бруно стоял у фонтана и держал руку под пиджаком.

— Назад, — тихо сказала Марин.

В ту же секунду в окнах библиотеки погас свет. Бруно поднял голову, а изнутри дома раздался звон разбитого стекла. Я шагнул к двери, но Норман схватил меня за плечо.

— Подождите. Сначала посмотрим камеры.

На экране планшета появилась запись из библиотеки. Человек в тёмном пальто наклонился к компьютеру, снял перчатку и повернулся прямо к объективу.

Я узнал его раньше, чем изображение приблизилось.

Норман нажал на увеличение, и лицо стало отчётливо видно. В этот момент телефон Марин завибрировал. Она посмотрела на сообщение и прошептала:

— Он написал, что если мы войдём в дом, погибнет не только я…

А затем на экране открылась следующая запись, и я услышал собственный голос, произносящий слова, которых не помнил никогда…

ЧАСТЬ 3

— «Если Марин начнёт задавать вопросы, отключите лифт», — произнёс мой голос с экрана. — «К утру она должна понять, что её никто не услышит».

В библиотеке стало так тихо, что я услышал потрескивание остывающего камина.

Марин смотрела на меня. Норман — на запись. Бруно у двери медленно убрал руку от пистолета, словно внезапно понял, что оружие не поможет ему выбраться из этой комнаты.

— Это подделка, — сказал он.

— Замолчи, — ответил я.

На экране продолжался разговор. Камера была спрятана в резной деревянной панели над книжными полками. В кадре сидел Гидеон Маркетти. Напротив него — Бруно.

— Господин Ферраро не должен ничего узнать до подписания договора, — говорил Гидеон. — После этого контроль над терминалами перейдёт к доверительным управляющим.

— А Марин?

— Она уже почти всё поняла.

— Если с ней что-нибудь случится, Элиас начнёт копать.

Гидеон усмехнулся.

— Поэтому она должна сама исчезнуть. Усталость, страх, увольнение. Мы сделаем так, чтобы все решили, будто она украла документы и сбежала.

Я не мог отвести глаз от экрана. Этот голос я слышал за праздничным столом, в больничном коридоре после смерти отца, у себя за спиной, когда впервые подписывал крупный контракт. Девятнадцать лет он называл меня сыном.

Теперь каждое его слово звучало как выстрел.

— Вы слышите? — спросила Марин.

— Да.

— Тогда скажите, что это не ваш приказ.

Я посмотрел на неё.

— Это не мой приказ.

Она нажала на карту памяти, и запись сменилась. На этот раз в кадре был мой кабинет. Я сидел за столом, а Гидеон стоял рядом. Изображение было снято в тот самый день, когда Марин принесла первую папку.

— Передай эти документы Гидеону, — сказал мой голос.

Марин закрыла глаза.

— Я помню этот разговор, — прошептала она. — Но здесь вы говорите другое.

На записи я продолжил:

— Я не хочу видеть эти бумаги до понедельника. Если там снова ошибка, пусть Гидеон разбирается.

— Вы сказали только «передай их ему», — произнесла Марин. — Остальное было вырезано из записи в вашем кабинете.

— Кто мог получить доступ к архиву?

Норман быстро пролистал данные.

— Система показывает, что оригинальные записи удалялись с компьютера в библиотеке. Но копии уходили на внешний носитель.

— На какой?

Он поднял глаза.

— На носитель, зарегистрированный на Бруно Фальконе.

Бруно побледнел.

— Я ничего не делал.

— Ты был в библиотеке, — сказал я.

— По приказу Гидеона.

— Ты отключил лифт?

Бруно молчал.

Марин встала, несмотря на слабость, и подошла к нему. Больничная лента на её руке зацепилась за край стола.

— Вы заперли меня там, — сказала она.

— Я не хотел, чтобы вы пострадали.

— Вы оставили меня в темноте без воздуха.

— Я должен был только задержать вас до утра.

— А потом?

Бруно опустил голову.

— Гидеон сказал, что вы подпишете бумаги, а господин Ферраро решит, что вы украли деньги.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Ты девять лет возил меня.

— Я знаю.

— Я доверял тебе жизнь.

— А Гидеон знал, где похоронена моя дочь. Он обещал оплатить её лечение.

Марин тихо сказала:

— Он использовал каждого, кто боялся потерять самое дорогое.

Норман открыл последний файл. Там лежала таблица переводов и копии поддельных распоряжений. Под каждой стояла электронная подпись, созданная с моего ключа доступа.

Но внизу документа был указан настоящий владелец ключа: Гидеон Маркетти.

Я взял телефон и набрал его номер.

Он ответил после первого звонка.

— Элиас, я слышал о несчастье с Марин. Мы должны немедленно поговорить.

— Мы уже поговорили. Через запись.

Молчание длилось три секунды.

— Не знаю, о чём ты.

— О Роу-пойнте. О семи подставных компаниях. О лифте.

— Ты сейчас напуган и слушаешь человека, который хочет разрушить твою семью.

— Ты никогда не был моей семьёй.

На другом конце впервые исчезла уверенность.

— Осторожнее, мальчик.

— Больше не называй меня так.

Я отключил телефон и передал Норману карту памяти.

— Сделайте три копии. Одну отправьте независимому следователю, вторую — в прокуратуру, третью — адвокатам портовых рабочих.

— А договор? — спросила Марин.

Я открыл папку на столе. Внутри лежал последний экземпляр соглашения по Роу-пойнту. На сто сороковой странице действительно была моя подпись.

Но рядом с ней стояла дата, когда я находился за границей.

Марин достала из сумки ещё один лист.

— Это не всё, Элиас.

— Что ещё?

Она положила лист передо мной. Вверху стояло название банка, о существовании которого я никогда не слышал. Ниже — список получателей и сумма, превышавшая стоимость всей моей компании.

В самом низу была подпись Гидеона.

Но счёт был открыт на моё имя.

Телефон снова зазвонил. На этот раз номер был неизвестным.

Я ответил.

— Господин Ферраро, — сказал женский голос. — Если вы хотите увидеть, кому на самом деле принадлежит этот счёт, приезжайте в клинику Святого Иуды. Один. И не сообщайте Марин.

Я посмотрел на неё. Она уже поняла всё по моему лицу.

— Кто это? — спросил я.

— Женщина, которая хранила документы вашего отца двадцать лет. И которая сегодня утром узнала, что Гидеон приказал убить её…

Связь оборвалась, а на экране телефона появилась фотография моего отца рядом с человеком, которого я считал погибшим вместе с ним…