ЧАСТЬ 4

— Эта дата совпадает с первым переводом, — сказала медсестра.

Я стоял посреди больничного коридора, а за стеклом Альбу подключали к дополнительной капельнице. В руке у медсестры был лист, вынутый из подкладки Лолы.

Подпись Лауры действительно стояла в заявлении об опеке.

Но рядом с ней имелась дата, время и номер нотариального журнала. Документ якобы подписали вечером в понедельник, когда Лаура была дома одна с Альбой. В тот же день камера в муниципальном архиве зафиксировала, что нотариус находился в другом городе на похоронах брата.

Подпись была не просто поддельной.

Её поставили на чистом листе, который потом использовали для заявления.

— Где Мерседес? — спросил я.

— Внизу. Её задержали сотрудники службы безопасности больницы, когда она пыталась пройти в палату.

— А Серхио?

— Его тоже удерживают до приезда представителей банка.

Я посмотрел на стекло. Альба была слишком маленькой для этой борьбы. Её ладонь лежала поверх одеяла, пальцы медленно сжимались и разжимались.

Лаура ещё не знала всего.

Она очнулась через сорок минут. В палате пахло спиртом и мятной мазью. На прикроватной тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, а рядом лежал пакет с Лолой.

— Альба? — прошептала Лаура.

— Жива. Врачи помогают ей.

Она закрыла глаза.

— Я боялась, что не успею спрятать документы.

— Почему ты не позвонила мне?

Лаура долго молчала, потом повернула голову.

— Мерседес забрала мой телефон. Сказала, что я не имею права тревожить тебя во время поездки. Я попросила Терезу предупредить тебя, но Серхио увидел её у забора.

— Почему ты оставила бумаги в игрушке?

— Потому что Альба никому её не отдавала. Даже твоей матери.

Я почувствовал, как в груди поднимается вина.

— Я сам привёз Мерседес в наш дом.

— Ты привёз мать. Но то, что она сделала, выбрала она.

В коридоре послышались быстрые шаги. Тереза вошла, прижимая к груди свою сумку.

— Я нашла кое-что ещё, — сказала она.

В руках у неё был старый блокнот в клетку.

— Это лежало за батареей в кладовой. Когда Мерседес открывала дверь, я видела, что она прячет туда бумаги. Я забрала его, пока Серхио спорил с вами.

На первой странице были записаны расходы Серхио: долги, проценты, имена людей, которым он обещал деньги. На последней странице — план продажи дома. Мерседес расписала всё по шагам: признать Лауру нестабильной, оформить временную опеку, продать дом после моего «добровольного отказа» и закрыть долг сына.

Но в блокноте была ещё одна запись.

«Хавьер не должен узнать о втором счёте».

Я перечитал строчку.

— Каком втором счёте?

Тереза посмотрела на Лауру.

— Она знала?

Лаура кивнула.

— Я нашла его за день до твоего отъезда. Там лежали ещё двенадцать тысяч. Я не успела снять деньги, потому что Мерседес вошла в комнату.

У меня перехватило дыхание.

Восемьдесят четыре тысячи были не всей суммой. Их перевели с нашего семейного счёта, но ещё двенадцать тысяч Серхио вывел через счёт мастерской. Он собирался скрыть это среди расходов предприятия.

— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил я.

— Потому что он пришёл ко мне ночью и умолял. Сказал, что за ним охотятся. Я хотела понять, насколько всё серьёзно. Потом услышала, как мать говорит ему: «Сначала деньги. Потом Альба». Я записала эту фразу на бумаге, чтобы не убедить себя, будто неправильно поняла.

В палате стало тихо.

Не той тишиной, которая бывает после ссоры.

Это была тишина перед решением, которое уже нельзя отменить.

Через несколько часов Мерседес попросила поговорить со мной. Её привели в комнату для бесед. На ней была та же зелёная кофта, в которой она мыла пол рядом с лежавшими на кухне Лаурой и Альбой. На рукаве засохла белая полоска чистящего средства.

— Я не хотела убивать их, — сказала она.

— Но ты заперла кладовую.

— Там стояли продукты и лекарства. Лаура нашла коробку с таблетками и хотела выбросить её.

— Ты держала её там?

Мерседес опустила взгляд.

— Один раз. Чтобы она перестала звонить тебе.

— Сколько раз ты давала ей лекарство?

Она сжала край стола.

— Два.

— А Альбе?

— Я думала, что немного сиропа её успокоит.

— Ты думала только о Серхио.

Мать подняла глаза.

— Он мой сын.

— А Лаура кто?

Она не ответила.

— А Альба?

Мерседес провела ладонью по лицу.

— Я хотела забрать её, потому что знала: если ты узнаешь о долгах, ты выгонишь Серхио. А он не переживёт этого.

— Он переживёт потерю мастерской. Альба могла не пережить твою заботу.

Мерседес заплакала, но я не подошёл. Слёзы не могли вернуть моей дочери дыхание и не могли стереть красные следы на запястьях Лауры.

— Ты всё равно мой сын, — сказала она.

— А я твой тоже.

Она вздрогнула.

— Я думала, ты сильнее Лауры. Что ты поймёшь.

— Я понял. Ты выбрала не меня.

Серхио ждал в другом помещении. Он выглядел старше, чем утром. Дорогие часы исчезли с его руки. Позже я узнал, что он продал их ещё до моего возвращения, а надел похожие, чтобы скрыть от матери, насколько всё плохо.

Он сам передал банковским сотрудникам пароли от второго счёта и расписку, которую Мерседес заставила его подписать. Этим он вернул не деньги, а возможность отследить их остаток. Двадцать семь тысяч уже лежали на счёте кредитора, сорок одна тысяча была переведена на счёт мастерской, остальные ушли на проценты.

Я мог потребовать всё сразу.

Но мастерская была не просто его капризом. Там работали трое людей, которым он задолжал зарплату. Я поговорил с ними и предложил выкупить оборудование за честную цену, чтобы погасить часть долга. Серхио подписал передачу мастерской и обязался возвращать остальное из заработка, без доступа к нашим счетам и без помощи матери.

Он посмотрел на меня.

— Почему ты не оставил меня без всего?

— Потому что наказание не должно задеть людей, которые не участвовали в твоём плане.

— А меня?

— Тебя заденет то, что ты сделал. Не то, что я сделаю.

Серхио кивнул. В его лице не было облегчения. Только понимание цены.

Мерседес пришлось съехать из дома. Не к чужим людям и не в никуда. Её младшая сестра согласилась принять её при одном условии: никаких разговоров об Альбе и никаких попыток вернуться. Мерседес подписала это условие сама. Ей разрешили видеть внучку только после полного медицинского заключения и только в присутствии Лауры.

Когда Альбу выписали, она всё ещё быстро уставала. Перед выходом из больницы она попросила Лолу.

Я достал куклу из пакета. Шов на платье был аккуратно зашит врачом, а внутри больше не было ни ключа, ни бумаг.

Альба прижала Лолу к груди.

— Бабушка больше будет жить с нами?

Лаура крепче сжала мою руку.

Я присел перед дочерью.

— Нет, милая. Но она сможет увидеть тебя, если врачи и мама разрешат.

— А папа будет уезжать?

Я посмотрел на Лауру.

Моя работа требовала поездок. Но теперь мы договорились, что никто не останется один на один с человеком, которому нельзя доверять, а деньги и документы больше не будут спрятаны за молчанием.

— Я буду возвращаться, — сказал я. — И всегда буду слушать тебя.

Альба подумала и кивнула.

У самой машины Лаура остановилась. В её руке была Лола, а в другой — латунный ключ с цифрой семь.

— Что ты сделаешь с ним? — спросила она.

Я посмотрел на ключ.

— Оставлю.

— Зачем?

— Чтобы помнить: иногда спасает не тот, кто громче всех кричит, а тот, кто успевает спрятать правду в игрушке.

Лаура не улыбнулась. Она просто положила ключ в карман дочери, туда, где раньше хранила маленькие камушки с прогулок.

Альба обняла Лолу и тихо сказала:

— Она всё слышала.

И под белым платьем куклы снова звякнул маленький латунный ключ.