Я увидела, как моя лучшая подруга целует человека, разрушавшего наш театр, и его улыбка мгновенно исчезла

Я увидела, как Жюстин прижалась губами к Сонни Коринтосу за кулисами нашего театра, и уронила связку ключей прямо на пыльный пол.

Было без десяти одиннадцать вечера. В здании давно погас свет, а в зрительном зале осталась только аварийная лампа над выходом. Я вернулась за папкой с договором аренды, которую забыла в гримёрной после собрания совета.

Сначала я услышала смех.

Тихий, почти домашний. Такой смех Жюстин издавала только рядом со мной и только тогда, когда была уверена, что никто не видит.

Я остановилась возле бархатного занавеса, отодвинула край и увидела их.

Сонни держал её за талию. Жюстин положила ладонь ему на грудь, будто знала это место наизусть. На его пальце блеснуло старое серебряное кольцо, а у неё на шее покачивался маленький медный ключик от реквизиторской — подарок моей матери.

Потом они поцеловались.

Не случайно. Не неловко. Не так, как целуются люди, которым нужно немедленно придумать оправдание.

Так целуются те, кто давно научился прятаться.

Жюстин первой заметила меня. Её лицо мгновенно побелело.

— Джордан…

Сонни не отступил. Только медленно убрал руку с её талии и посмотрел на меня так, словно я нарушила не их тайну, а его планы.

— Ты сказала, что сегодня никого не будет, — произнёс он.

Я не могла отвести взгляд от Жюстин.

— Я тоже считала, что никого не будет.

Внутри меня будто лопнула тонкая струна. Мы с Жюстин дружили двенадцать лет. Она сидела рядом со мной в больнице, когда умерла мама. Спала на полу моей квартиры, когда у меня не осталось денег на отопление. Она знала, почему я каждое утро проверяю замок на боковой двери театра.

И всё это время она встречалась с Сонни.

С человеком, который уже четыре месяца пытался выкупить «Маяк» у меня за сумму, от которой у любого владельца дрогнула бы рука.

— Сколько это длится? — спросила я.

Жюстин сделала шаг ко мне, но я подняла ладонь.

— Не подходи.

— Джордан, всё не так просто.

— Ты целовалась с ним в здании, которое мы поклялись не отдавать ему.

Сонни усмехнулся.

— Не драматизируй. Это всего лишь старый театр.

Я почувствовала, как ногти впились в ладонь.

— Для тебя — участок земли. Для меня — последнее, что оставила мама.

— Твоя мать была практичной женщиной, — ответил он. — Она бы не держалась за развалины из упрямства.

Жюстин резко повернулась к нему.

— Хватит.

Это слово прозвучало так, будто она защищала его, а не меня.

Я увидела на столе рядом с занавесом кожаную папку. На ней стоял логотип компании Сонни. Жюстин быстро накрыла её рукой.

— Что там? — спросила я.

— Ничего, что ты сейчас можешь понять, — сказала она.

У меня пересохло во рту.

— Тогда объясни.

Она посмотрела на Сонни. Он едва заметно качнул головой.

В этот момент на улице хлопнула дверца машины. Кто-то вошёл в фойе, и старые доски под чужими шагами застонали.

Сонни сунул руку внутрь пиджака, Жюстин схватила папку, а я заметила, как из неё выпал сложенный лист с печатью нотариуса. Бумага скользнула к моим ногам.

Я наклонилась, подняла её и увидела свою фамилию в верхней строке.

Жюстин бросилась ко мне, но я уже переворачивала страницу, а за моей спиной кто-то медленно открывал дверь в зал…

ЧАСТЬ 2

За моей спиной кто-то медленно открывал дверь в зал, и Жюстин замерла с протянутой рукой.

На пороге стояла Мара Веласкес — наш старый электрик. В одной руке она держала связку инструментов, в другой — жестяную коробку с запасными лампами. На её рабочем жилете белела свежая полоска мела.

— Я думала, вы уже ушли, — сказала Мара.

Никто не ответил.

Я снова посмотрела на лист. Вверху было написано: «Соглашение о временном обеспечении обязательств». Ниже стояло моё имя и название театра.

— Почему здесь моя подпись? — спросила я.

Жюстин побледнела ещё сильнее.

— Джордан, дай мне объяснить.

— Сначала ответь.

Сонни шагнул вперёд.

— Это хозяйственный документ. Ничего необычного.

— Я не подписывала его.

— Возможно, забыла.

От этой фразы у меня задрожали пальцы. Я знала свою подпись. У неё был наклон вправо и маленький разрыв в последней букве фамилии — след старой травмы кисти. На листе стояла подпись, похожая на мою, но слишком аккуратная.

Мара поставила коробку на пол.

— Сонни, ты говорил, что бумаги будут только на ремонт крыши.

Он резко повернулся к ней.

— Не вмешивайся.

— Я вмешиваюсь, когда из-за твоих бумаг людям нечем будет платить за электричество.

Жюстин закрыла глаза.

Я почувствовала, как поднимается не злость, а холодная, тяжёлая обида.

— Как давно ты знала? — спросила я.

— С понедельника.

— О существовании документа?

— О том, что Сонни хочет получить право распоряжаться театром.

У меня перехватило дыхание.

— И ты молчала?

— Я пыталась это остановить.

— Целуясь с ним?

Жюстин вздрогнула, словно я ударила её.

Сонни усмехнулся, но в его глазах мелькнуло раздражение.

— Вы обе слишком эмоциональны. Театр в долгах. Налоги не оплачены, крыша протекает, оборудование держится на честном слове. Я предложил решение.

— Ты предложил забрать его, — сказала я.

— Я предложил спасти здание.

— А что получила Жюстин?

Она опустила голову.

Сонни ответил вместо неё:

— Помощь её брату.

Мара медленно подняла взгляд.

— Калебу сделали операцию три недели назад, — прошептала она.

Жюстин сжала пальцы.

— У него не было страховки. Врач требовал деньги до начала операции. Сонни заплатил.

Я смотрела на неё и чувствовала, как перед глазами расплывается старый зал с облупленными колоннами.

— Ты продала ему театр ради брата?

— Нет.

— Тогда ради чего?

— Сначала я думала, что смогу вернуть деньги. Потом поняла, что он действительно хочет помочь. А потом… — она запнулась. — Потом я полюбила его.

В зале стало так тихо, что я услышала, как в старом радиаторе щёлкнул металл.

Сонни положил ладонь ей на плечо.

— Жюстин, мы уходим.

— Нет, — сказала она.

Он посмотрел на неё предупреждающе.

— Ты обещала подписать окончательные бумаги утром.

Я резко повернулась к ней.

— Какие окончательные бумаги?

Жюстин молчала.

В этот момент Мара достала из жестяной коробки не лампу, а тонкий конверт, перевязанный бечёвкой цвета жёлтого песка.

— Я нашла это за щитком сцены, когда меняла проводку, — сказала она. — Оно было спрятано там ещё до смерти твоей матери.

Сонни впервые перестал улыбаться.

— Мара, отдай мне это.

Она прижала конверт к груди.

— Твоя мать просила меня хранить его, Джордан. И сказала, что открыть его нужно только тогда, когда кто-нибудь попробует забрать «Маяк» у тебя.

Я протянула руку.

Жюстин тихо сказала:

— Джордан, не открывай.

Я посмотрела на неё.

— Почему?

Она сделала шаг назад, будто боялась не содержимого, а того, что произойдёт после.

Мара медленно разорвала бечёвку и потянулась к краю конверта…

ЧАСТЬ 3

Мара медленно разорвала бечёвку и потянулась к краю конверта, а Сонни бросился к ней через проход между креслами.

Я успела встать между ними.

— Ещё шаг — и я закричу так, что проснётся весь квартал.

— Это частная собственность, — процедил он.

— Тогда почему ты так боишься, чтобы я её увидела?

Мара вынула из конверта несколько листов и маленький медный ключ. Такой же, как тот, что висел на шее Жюстин, только старше, потемневший от времени.

Первый лист оказался письмом моей матери.

«Джордан, если ты читаешь это, значит, кто-то уже пытается превратить наш театр в цифру на договоре. Не верь тем, кто обещает сохранить стены. Спроси, кто хочет получить землю под ними».

Я перечитала последнюю строку дважды.

Сонни медленно выдохнул.

— Это сентиментальная записка.

— Здесь есть ещё приложение, — сказала Мара.

Она достала из конверта копию старого договора. На нём стояли подписи моей матери и тогдашнего владельца строительной фирмы — отца Сонни.

Согласно договору, земля под театром не могла быть продана или передана под снос без согласия пяти членов попечительского совета. Пятью членами были моя мать, Мара, бывший директор сцены, архивист и… Жюстин.

Я медленно повернулась к подруге.

— Ты была в совете?

— Твоя мать включила меня перед операцией, — сказала Жюстин. — Я должна была защищать театр, если с ней что-то случится.

— Но ты подписала документ Сонни.

— Да. Чтобы получить деньги для Калеба. Я думала, это обычный залог до тех пор, пока не верну долг.

Мара вытащила ещё один лист.

— Вот расписка. Сонни получил деньги не как кредитор театра, а как личный займ Жюстин. Без права требовать здание.

Я посмотрела на Сонни.

Он молчал.

— Ты сказал ей, что театр станет обеспечением долга, — произнесла я. — Но в расписке этого нет.

— Она сама подписала бумаги.

— Поддельные бумаги, — ответила Мара. — Я видела, как твой помощник приносил их нотариусу. Он попросил меня подтвердить, что Джордан присутствовала при подписании. Но её в тот день не было. Она была на похоронах матери.

У меня задрожали колени.

Я вспомнила тот день: мокрый плащ на спинке стула, запах лилий в часовне, телефон, который я не брала весь день. В это время кто-то оформлял моё имя на бумаге.

Жюстин закрыла лицо ладонями.

— Я не знала, что он это сделал.

Сонни резко повернулся к ней.

— Ты знала достаточно, чтобы молчать.

Эта фраза повисла между нами.

Жюстин медленно опустила руки.

— Ты обещал, что если я помогу тебе получить подпись Джордан, театр останется цел. Ты сказал, что хочешь только контролировать расходы.

— Я хотел спасти его от твоей подруги, которая не понимает, когда нужно отступить.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно стало на место.

Сонни не любил Жюстин так, как она любила его. Ему нужен был её доступ к совету и моя подпись.

Мара достала последний лист.

— Завтра утром состоится собрание инвесторов Сонни. Он собирается объявить, что уже получил право на землю под «Маяком».

Сонни рванулся к документам, но Жюстин схватила его за рукав.

— Ты использовал меня.

— Я дал тебе деньги.

— Ты дал их моему брату, чтобы купить меня.

Сонни оттолкнул её. Она ударилась плечом о деревянную стойку и вскрикнула.

Я бросилась к ней.

В тот же миг в кармане моего пальто завибрировал телефон. Звонил Калеб.

Я ответила.

— Джордан, — сказал он хрипло, — мне нужно признаться. Я нашёл у Сонни ещё одну папку. И если он узнает, что я её забрал, Жюстин будет в опасности…