ЧАСТЬ 4

Но он говорит, что Даниэль Гейдж жив.

Я не сразу понял смысл этих слов.

Казалось, они ударили меня не в грудь, а куда-то глубже — туда, где два года лежал один и тот же камень.

— Повторите, — попросил я.

Майя держала телефон обеими руками.

— Мужчина в больнице утверждает, что он Даниэль Гейдж. Он назвал кличку собаки. Сказал, что Пустельга должен узнать его по команде.

У меня подогнулись колени.

Я ухватился за край стойки. Латунная заплата на моей перчатке блеснула рядом с локтем, и я вдруг вспомнил, как пришивал её ночью в гараже, когда Даниэль ещё был жив и смеялся над моей привычкой чинить всё, что можно было выбросить.

— Это невозможно, — сказал Виктор.

Его голос прозвучал слишком быстро.

Мередит повернулась к нему.

— Вы сказали, что он умер.

— Он умер в больнице.

— Нет, — ответила она. — Я не видела тела.

Виктор отступил.

Аня уже набирала номер больницы на своём телефоне.

— Больной поступил без документов, — сказала она, слушая ответ. — Его нашли на автобусной остановке два дня назад. Тяжёлое повреждение памяти после травмы. Он помнит имя Даниэль, название базы и служебную собаку.

Пустельга услышал это имя и поднял голову.

Он заскулил — тихо, почти по-щенячьи.

Я прикоснулся пальцами к решётке.

— Сынок?

Пёс развернулся к стене и начал царапать её лапой.

Раз.

Другой.

Третий.

Я знал этот ритм. Даниэль научил его так показывать направление, когда вокруг было слишком шумно.

— Он хочет уйти, — сказала Аня.

— Нет, — ответил я. — Он хочет привести нас к тому, кто его ждёт.

Виктор рванулся к выходу.

Бренда схватила его за рукав.

— Вы никуда не поедете.

— Уберите руки.

— Вы привезли сюда живое доказательство и пытались его уничтожить.

— Это бездомное животное.

— Тогда почему вы побледнели, когда оно услышало имя Даниэля?

Хейл дёрнул рукав, но Бренда не отпустила.

Кевин стоял рядом с оружием для усыпления. Он смотрел на шприц, потом на клетку, потом на Виктора.

— Я чуть не сделал это, — сказал он.

Виктор резко повернулся.

— Вы выполняли приказ.

— Нет, — ответил Кевин. — Я выполнял собственную глупость.

Он положил шприц на пол.

Это был маленький жест, но после него воздух в коридоре изменился.

Аня распорядилась открыть карантинную дверь. На этот раз Кевин не поднял оружие.

Я вошёл к Пустельге и сел перед ним. Собака тяжело дышала, но не отступила. Я осторожно расстегнул металлический ободок на её шее. Под ним обнаружилась старая рана, а рядом — крошечный шрам от операции.

— Они держали тебя на цепи, потому что боялись номера, — сказал я.

Пустельга положил голову мне на плечо.

Я почувствовал запах грязной шерсти и лекарств.

И впервые за два года понял: мой сын, возможно, тоже где-то лежит, дышит и ждёт, чтобы его назвали по имени.

Мы поехали в больницу через двадцать минут.

Бренда осталась с Мередит и документами. Майя поехала с нами. Кевин сам сел за руль, хотя никто его не просил.

Виктору не позволили уйти. Он стоял у стены, пока Бренда звонила в окружную комиссию и требовала немедленно заморозить все дела фирмы Хейла. Не ради мести. Ради того, чтобы ещё одна собака не исчезла в чужом отчёте.

В больнице было почти пусто. На часах в приёмном отделении светилось 15:18.

Медсестра вывела нас в небольшую палату.

На кровати сидел худой мужчина с коротко остриженными волосами. Его лицо было покрыто шрамами. Левая рука лежала неподвижно, а пальцы правой сжимали край одеяла.

Он поднял голову.

Я увидел глаза Даниэля.

Не похожие.

Его.

— Папа? — спросил он.

Я не ответил. Я не мог.

Пустельга рванулся вперёд, но Майя удержала поводок. Собака заскулила и начала быстро перебира́ть лапами по полу.

Даниэль заплакал.

— Он жив.

— Жив, — сказал я.

Даниэль смотрел только на него.

— Я знал, что он придёт.

— Почему ты не приходил домой?

Он опустил глаза.

— Я не помнил, где дом. Помнил только, что Хейл сказал: если я заговорю, он найдёт тебя.

У меня в груди поднялась такая ярость, что я едва удержался на ногах.

Но Даниэль был передо мной. Живой. Напуганный. Не тот солдат, которого я хоронил в памяти, а человек, которому требовалась помощь.

— Он не тронет тебя, — сказал я.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Я посмотрел на Пустельгу.

— Он больше не один.

Даниэль протянул руку.

— Можно?

Майя отпустила поводок. Пустельга подошёл к кровати, положил морду на ладонь Даниэля и замер.

Даниэль закрыл глаза.

— Он всё ещё помнит.

— Он помнил каждый день, — ответил я.

Через час в больницу приехала Бренда. В руках она держала папку, но теперь не прижимала её к груди. Она положила документы на столик у кровати.

— Здесь все копии, — сказала она. — Отчёты, журнал приёма, снимки и сведения о микрочипе. Оригинал подписи Прайса тоже нашли. Он заявил, что никогда её не ставил.

Даниэль попытался сесть ровнее.

— У меня есть ещё одна вещь.

Он попросил принести из камеры хранения старый холщовый рюкзак. В нём лежали сломанные очки, военный жетон без цепочки и пластиковая карта памяти, завернутая в фольгу.

— Я спрятал её в ошейнике Пустельги перед тем, как нас вывезли, — сказал он. — Но Хейл не нашёл.

Майя осторожно посмотрела на меня.

— Что там?

— Список собак, которые исчезли после тренировок, — ответил Даниэль. — И фамилии людей, которым Хейл отдавал приказы.

Я понял, почему Виктор так испугался не Пустельги, а его имени.

Он хотел уничтожить собаку, потому что думал, что вместе с ней исчезнет последнее свидетельство.

Но свидетельство дышало.

И лежало перед ним в больничной палате.

В тот вечер Виктору пришлось самому позвонить совету директоров своей фирмы. Бренда включила громкую связь только один раз, когда он попытался сказать, что всё можно решить деньгами.

— Сколько? — спросил он.

Бренда посмотрела на Мередит.

— Сколько стоит жизнь вашего сотрудника?

Хейл молчал.

Даниэль услышал вопрос и взял телефон.

— Нисколько, — сказал он. — Поэтому вы и решили, что её можно списать.

Он отключился.

Никаких громких речей не последовало.

Мередит передала комиссии свои медицинские записи. Доктор Прайс приехал сам и подтвердил подделку подписи. Бренда изменила правила приюта: ни одна собака с военным чипом больше не могла быть усыплена по единственной бумаге, принесённой частной фирмой.

Кевин попросил перевести его в отдел ухода за животными.

— Я хочу научиться отличать агрессию от боли, — сказал он.

Майя стала каждый день приносить Даниэлю свежую воду и читать ему вслух короткие записи из старого дела. Память возвращалась не сразу. Иногда он называл меня отцом, иногда просто смотрел настороженно.

Я не торопил его.

Пустельга тоже не торопил.

Он лежал у кровати и каждый раз поднимал голову, когда Даниэль просыпался.

Через несколько дней Даниэль попросил отвезти его в приют. Врачи не хотели разрешать поездку, но он настоял.

— Я должен увидеть то место, где его собирались убить, — сказал он.

Мы приехали утром. У карантинной двери всё ещё виднелась вмятина, оставшаяся от его ударов.

Даниэль провёл по ней пальцами.

— Я думал, что никто не придёт.

— Я пришёл поздно, — ответил я.

— Но пришёл.

Он взял у меня жестяную коробочку с буквой «Д».

— Ты всё ещё носишь печень?