ЧАСТЬ 4 — Муж принёс бумаги на мой праздник для будущего сына, но после одного вопроса его мать побледнела

ЧАСТЬ 4

Я вырвала телефон из руки Данте.

На фотографии была дверь родильного дома, куда я ездила на осмотр дважды в неделю. Снимок сделали утром. В углу кадра виднелась половина таблички с номером кабинета.

У меня перехватило дыхание.

— Ты знал, что они следят за клиникой?

— Нет.

— Но ты отправил запрос на мою карту.

— Не я.

Клэр забрала телефон и увеличила изображение. На стекле отражалась фигура в форме санитарного работника.

— Они не просто наблюдают, — сказала она. — У них есть доступ внутрь.

Мой отец сжал рукоять трости.

— Элена. Позвони Элене.

Клэр набрала номер банка и включила громкую связь. Элена ответила сразу, будто ждала звонка.

— Госпожа Вэнс, я уже остановила все исходящие распоряжения.

— Как вы узнали?

— Мария прислала мне оригинал реестра. Но есть проблема. Последний перевод прошёл не через банк.

Я почувствовала холод в животе.

— Где он прошёл?

— Через благотворительный фонд клиники. Средства ушли на оплату оборудования и охраны.

Клэр посмотрела на Данте.

— Кто оформлял пожертвование?

Он побледнел.

— Я.

— Зачем? — спросила я.

Данте провёл ладонью по лицу.

— Чтобы поставить охрану возле твоего отделения.

— И заодно получить доступ к расписанию?

— Я хотел защитить тебя.

— Ты защищал меня так, что человек внутри клиники знает дату моих осмотров.

Он не стал спорить.

В этом и была страшная часть: Данте действительно считал, что может закрыть любую угрозу деньгами, людьми и приказами. Он создал защиту, не заметив, что сам открыл ворота тем, кто за ним охотился.

Мария достала из журнала ещё один лист.

— Тут имя человека, который оформлял счета фонда.

Она протянула бумагу Клэр.

— Гарри Слоун, заведующий хозяйственной частью родильного дома.

Мой отец выругался.

— Слоун работал на Марко ещё до свадьбы Изабеллы.

Марко резко повернул голову.

— Не смей говорить так, будто я хотел забрать ребёнка.

— Ты подписал письмо опекунам, — сказала я.

— Я подписал его, потому что боялся, что Данте умрёт, если кредиторы доберутся до него.

Я посмотрела на Данте.

— Они угрожали тебе?

Он молчал несколько секунд, потом снял с пальца тяжёлый перстень и положил его на стол.

— Три месяца назад они взяли моего младшего брата Нико. Не похищали. Просто показали мне фотографии его машины, дома и школы его дочери. Сказали, что следующий звонок будет не предупреждением.

Лючия заплакала.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что отец сказал: если я расскажу Изабелле, они начнут давить на неё.

Я вспомнила ночные разговоры, закрытые двери, его исчезновения и холодные ответы. Он хотел сохранить контроль. И этим контролем почти привёл опасность к моей постели.

— Ты мог сказать правду, — произнесла я.

— Я знаю.

— Ты мог попросить помощи.

— Я знаю.

— Ты принёс развод на мой праздник.

— Потому что Марко убедил меня: если ты подпишешь, доля перейдёт под защиту фонда. Я думал, что успею вернуть деньги до того, как ты поймёшь.

— А если бы не успел?

Данте посмотрел на мой живот.

— Тогда я собирался исчезнуть один.

— Без меня?

— Чтобы они не нашли тебя через меня.

Я рассмеялась, но смех вышел сухим.

— Ты хотел оставить беременную жену без объяснений и назвать это защитой.

— Я был трусом.

Эта фраза прозвучала не как оправдание, а как признание долга, который уже нельзя было спрятать в бухгалтерской книге.

В этот момент у калитки появился мужчина в форме клиники. Он держал пластиковую папку и уверенно направлялся к нам.

— Кто вы? — спросила Клэр.

— Гарри Слоун. Я пришёл за медицинскими документами госпожи Моретти.

Он поднял папку.

Я заметила, что его большой палец закрывает печать клиники.

— Покажите удостоверение, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Я не обязан отчитываться перед пациенткой.

— Но обязаны передо мной, — ответила я. — Я владею фондом, который оплачивает вашу зарплату.

Слоун сделал шаг назад.

Мария ударила ладонью по столу.

— В журнале есть ваша подпись. Вы получили деньги за изменение расписания осмотров.

Слоун рванулся к калитке, но отец перегородил путь тростью. Эмма закричала, охрана Данте наконец вошла в сад и остановила его.

Я не хотела смотреть, как его увозят. Мне было важнее другое.

Клэр позвонила в клинику и распорядилась сменить персонал, заблокировать доступ к карте и перенести мой следующий осмотр в другое отделение. Элена заморозила счета «Белладонны». Мария передала оригиналы в совет «Наследия Романо».

Марко остался стоять возле фонтана.

— Я думал, что спасаю фамилию, — сказал он.

— Вы спасали не фамилию, — ответила я. — Вы спасали право продолжать лгать.

Он опустил голову.

— Что ты сделаешь с компанией?

— Отменю все распоряжения, подписанные без моего согласия. И потребую, чтобы совет исключил вас из управления.

— А Данте?

Я посмотрела на мужа.

Он стоял у стола, где ещё лежал конверт с разводом. Его пальцы были сжаты так сильно, что костяшки побелели.

— Данте остаётся без должности и без доступа к счетам, — сказала я. — Но его подписанное признание передадут совету и тем, кто должен знать о долгах. Он сам выбрал выйти из сделки, а не отдать им нашу долю.

— Ты меня простишь? — спросил он.

Я не ответила сразу.

Прощение не могло вернуть мне шесть недель страха. Не могло стереть его руку на договоре или фотографию клиники. Но я увидела, что он впервые сделал выбор, который не приносил ему ни денег, ни власти.

— Я не знаю, — сказала я. — И не обещаю.

Он кивнул.

— Этого достаточно.

Вечером гости разошлись, так и не попробовав торт. На столе осталась маленькая кремовая корона, слегка помятая после падения чашки. Эмма упаковала её в коробку, а я попросила Клэр оставить мне только одну страницу — ту, где Данте отказался от моей доли.

Не как память.

Как доказательство того, что даже человек, привыкший покупать выход, иногда может выбрать цену сам.

Через два дня совет «Наследия Романо» отменил все распоряжения Марко и назначил временное управление мне и Марии. Счета вернули. Доля осталась за ребёнком, но распоряжаться ею до его совершеннолетия могла только я.

Марко уехал из поместья без охраны и без права возвращаться на заседания семьи.

Данте отправился к Нико и его семье, чтобы вывезти их из города. Он не просил меня ждать. Я не обещала этого.

Перед отъездом он положил на стол свой телефон.

— Пароль больше не скрыт, — сказал он.

— Мне не нужен твой телефон.

— Я знаю. Поэтому оставляю его здесь не для контроля. В нём список всех переводов и имён. Чтобы ты могла закончить то, что я начал.

Я взяла телефон не сразу.

— Если ты вернёшься, то не с цветами и не с красивыми объяснениями.

— А с чем?

— С результатом. С возвращёнными деньгами. С показаниями. С правдой, которую ты скажешь сам, даже если она уничтожит твою фамилию.

Он посмотрел на меня.

— Я понял.

Когда Данте ушёл, я вернулась к столу. Под коробкой с кремовой короной лежал детский плед с вышитыми корабликами. Я расправила его и положила рядом с документом, где была моя настоящая подпись.

За стеной Эмма спорила с кондитером, требуя всё-таки разрезать торт. Мария звонила в совет. Клэр читала список счетов.

А я провела пальцем по строчке, которую Данте написал собственноручно: «Я отказываюсь от любых требований к доле Изабеллы Романо».

Под ней оставалось свободное место.

Я взяла ручку и вписала одно имя — имя моего сына.

Маленькая кремовая корона скользнула по серебряной подставке и остановилась прямо на его будущем наследстве.