ЧАСТЬ 4 — Я вернулся тайком после пяти лет работы и увидел за своей виллой то, от чего моя мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

За воротами вспыхнули фары. Виктория медленно повернулась к дороге, а Эвелин прошептала имя человека, которого я никогда не видел.

— Геннадий.

Ворота распахнулись.

К дому подъехал белый фургон без опознавательных знаков. Из него вышел высокий мужчина в бежевом пиджаке и направился к гаражу. В руках он держал дорожную сумку.

— Это мой юрист, — быстро сказала Виктория.

— Бывший юрист, — поправил Павел. — И он не должен ничего вывозить.

Геннадий остановился, заметив камеру.

— Я приехал по поручению семьи.

— А я приехал по поручению следователя, — ответил Павел. — Руки держите на виду.

Мужчина попытался развернуться, но у ворот уже стояли двое сотрудников полиции. Следователь вошёл во двор, предъявил удостоверение и забрал у Геннадия сумку.

Внутри оказались нотариальные печати, несколько паспортов, флешка и пачка документов на дома, купленные за мои переводы.

Виктория начала звонить.

Сначала адвокату.

Потом знакомому в банке.

Потом человеку, который, вероятно, обещал ей, что всё будет под контролем.

Никто не ответил.

— Мама, скажи им, что Алексей всё простит, — прошипела она.

Эвелин стояла у сарая, прижимая пальцы к губам.

— Алексей, пожалуйста.

— Я не буду ничего решать ночью.

— Ты мой сын.

— Именно поэтому ты была уверена, что я никогда не проверю.

Следователь попросил нас пройти в дом. Я впервые за пять лет вошёл в собственную гостиную и почувствовал себя чужим. На стенах висели фотографии, где меня не было. На моём месте у камина стояла Виктория, держа бокал вина, а рядом с ней улыбались люди, которых я никогда не встречал.

На столике лежала серебряная рамка с фотографией нашей свадьбы. Снимок был перевёрнут лицом вниз.

Следователь включил запись ещё раз.

Виктория услышала собственный голос из динамика:

— Главное, чтобы мальчик не выболтал про подвал.

Она закрыла уши.

— Я не говорила этого.

Запись продолжилась.

— Елену надо держать подальше от телефона.

Эвелин опустилась на стул.

Я смотрел на них и вдруг понял, что слышу не чужих злодеек из страшной истории. Я слышу людей, которым звонил по ночам из пустыни.

— Мама, — сказал я. — Ты помнишь, что говорила мне шестого января?

Она подняла глаза.

— Нет.

— Ты сказала: «Елена спит, Юлиан здоров, не переживай». А в это время они были в сарае.

Эвелин заплакала.

Но я уже не мог утешить её.

Следствие длилось несколько месяцев. Поддельная доверенность, хищение денег, незаконные сделки и насилие над беспомощными людьми — всё подтвердилось банковскими выписками, показаниями соседей и записями камер. Оказалось, Елена несколько раз пыталась обратиться за помощью, но Виктория отбирала у неё телефон. Юлиан болел воспалением лёгких, а мать прятала медицинские счета, чтобы я не узнал.

Компания Виктории была закрыта. Дома и счета заморозили. Геннадий заключил соглашение со следствием и рассказал, как они собирались вывезти документы в ту же ночь.

Эвелин отказалась признать вину до последнего заседания.

Потом в зале суда включили запись.

Она услышала собственный голос и впервые не нашла, кого обвинить.

На скамье рядом сидела Виктория. Её рука дрожала, когда судья зачитывал решение.

Я не испытывал радости.

Только усталость.

После заседания Эвелин подошла ко мне.

— Я боялась, что ты выберешь Елену и забудешь мать.

— Я не выбирал между вами. Я просил вас не заставлять меня выбирать.

Она заплакала.

— Можно я увижу Юлиана?

Я посмотрел на сына. Он стоял рядом с Еленой в новой куртке и держал рюкзак, на котором был нарисован жёлтый самолёт.

— Когда он сам захочет.

Юлиан спрятал лицо в бок Елены.

Этого ответа было достаточно.

Через три недели мы переехали в небольшой дом у реки. Не в особняк. Мне больше не хотелось жить там, где каждый коридор напоминал о лжи.

Утром я устроился инженером в городскую мастерскую. Зарплата была намного меньше той, что я получал на чужой земле, зато вечером я возвращался домой, а не в тесную комнату за тысячи километров от семьи.

Елена начала лечиться. Сначала она вздрагивала от каждого звонка и прятала еду в кухонном шкафу. Потом перестала. Мы вместе ходили к врачу, выбирали продукты, учились снова говорить о простых вещах.

Юлиан долго не называл меня папой.

Однажды в ноябре, когда за окном пошёл первый снег, он сидел за столом и рисовал. Я чистил картошку, Елена раскладывала тарелки.

— Папа, — вдруг сказал он.

Нож остановился в моей руке.

— Да?

— Ты завтра тоже будешь дома?

Я сел рядом.

— Буду.

— Даже если уедешь работать?

— Даже если мне предложат весь мир.

Он подумал и придвинул ко мне рисунок. На нём были три человека, маленький дом и самолёт над крышей.

— Я нарисовал, чтобы ты не потерял дорогу.

Я отвернулся к окну, потому что не хотел, чтобы сын увидел мои слёзы.

Через месяц пришло письмо от Эвелин. Потом второе. В последнем она просила встретиться и обещала, что всё поняла.

Я долго держал конверт в руках, но не открывал.

Не из мести.

Просто я больше не обязан был спасать взрослого человека от последствий его выбора.

Я написал короткий ответ:

«Я желаю тебе выздоровления. Но возвращаться в прежнюю жизнь не буду. Пожалуйста, больше не приезжай без приглашения».

Виктория не писала. Её адвокат пытался оспорить заморозку счетов, но документы были слишком очевидными. Часть денег вернулась нам. Этого хватило, чтобы оплатить лечение Елены и открыть для Юлиана отдельный накопительный счёт — уже с моим настоящим контролем.

Я сохранил старый деревянный самолёт.

Его крыло так и осталось треснутым после той ночи. Буквы «Ю. А.» потёрлись от детских пальцев, но всё ещё были видны.

В первый снег Юлиан поставил самолёт на подоконник.

— Теперь он будет смотреть, когда ты работаешь, — сказал он.

— А если я опять опоздаю?

— Не опоздаешь. Ты же дома.

За стеклом медленно кружились белые хлопья. В кухне пахло горячим хлебом, и этот запах больше не казался мне роскошью.

Я положил ладонь на треснувшее крыло самолёта.

Теперь он указывал не в пустыню.

Он показывал домой.