ЧАСТЬ 4 — Я вернулся из Европы с розами, а дочь исчезла из дома — и когда услышал разговор жены, мой лучший друг побледнел

ЧАСТЬ 4

— Кому он отправил копию? — спросил я.

Энцо не ответил сразу. В банковском коридоре гудел старый кондиционер, а за стеклянной дверью охранник нервно поглядывал на нашу компанию.

— Себастьяну, — повторил он. — Но тот файл был не пустым. Там указано, куда ушли последние деньги.

Себастьян резко выхватил телефон из его руки.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю достаточно, — сказал Энцо.

На экране была фотография страницы. В верхней строке стояло название фонда, зарегистрированного в другом городе. Ниже — даты переводов и сумма, от которой у меня сжалось горло.

Деньги ушли не на долги Ребеки.

Они ушли на оплату лечения Луиса Сантоса.

Я посмотрел на Энцо.

— Твой отец не погиб сразу?

— Нет. После аварии он был жив. Его отвезли в частную клинику. Врач сказал, что шансы были. Но через двое суток счёт перестали оплачивать.

Виктория медленно повернулась к Ребеке.

— Ты знала?

Ребека стояла у стены, прижимая ладонь к груди.

— Я не знала, что он всё ещё жив.

Себастьян бросил на неё короткий взгляд. В нём не было ни сочувствия, ни страха. Только раздражение.

— Ты знала, что нужно было сделать.

Эта фраза ударила по ней сильнее любого признания.

— Ты сказал, что Луис умер, — прошептала Ребека.

— Так было проще.

Энцо отступил, будто его толкнули.

— Он умер через два дня после перевода. Мой отец всё это время пытался дозвониться вам, господин Крус.

— Я не обязан оправдываться перед сыном бухгалтера.

— Нет, — сказал я. — Но ты обязан оправдаться перед теми, кто владеет компанией.

Утром в главный офис пришли члены совета директоров. Не по моему приказу. Их вызвал Аро́льдо, который ещё ночью отправил им копии документов из сейфа.

В стеклянном зале пахло кофе и нагретой бумагой. На стене висел портрет моей матери. Под ним Себастьян много лет принимал решения, пока я мотался между странами и считал, что доверие можно заменить удобством.

— Вы не имеете права собирать совет без уведомления, — сказал Себастьян.

— Имеем, — ответила финансовый директор Инес. — Контрольный пакет не передан. А ваши распоряжения уже привели к убыткам.

Ребека сидела рядом со мной, но между нами оставалось расстояние, которого не измерить столом.

Себастьян достал папку.

— У меня есть доказательство, что Алехандро не способен управлять компанией. Он месяцами отсутствовал, не интересовался дочерью и подписывал документы, не читая.

Он положил перед советом мои старые подписи.

Я не стал спорить.

— Это правда, — сказал я. — Я был плохим отцом. Но эти бумаги не дают ему права красть деньги и распоряжаться судьбой моей дочери.

Виктория поднялась со своего места.

— Я хочу сказать сама.

Её голос дрожал, но не ломался.

— Я не больна. Я не опасна. Я не отказывалась от отца. Мне годами говорили, что он не хочет меня видеть. А ему говорили, что я не хочу видеть его. Мама и Себастьян сделали так, чтобы мы оба поверили в эту ложь.

Ребека закрыла глаза.

Инес открыла последнюю папку. Там лежал документ с подписью Ребеки — согласие на перевод Виктории в закрытое учреждение без уведомления отца.

— Я подписала его, — сказала Ребека. — Но не отправила.

— Почему? — спросил я.

Она посмотрела на Викторию.

— Потому что в последний момент поняла, что она действительно может исчезнуть. Не из дома. Из моей жизни навсегда.

Виктория долго молчала.

— Ты поняла это слишком поздно.

Эти слова оказались страшнее крика.

Совет немедленно заморозил полномочия Себастьяна и назначил независимую проверку счетов. Ребека сама передала им пароли от скрытого фонда, где хранились деньги, выведенные из компании. Она не просила прощения и не пыталась назвать себя жертвой.

— Я верну всё, что осталось, — сказала она. — А остальное продам из личного имущества.

— Ты понимаешь, что потеряешь дом? — спросил Себастьян.

— Я уже потеряла его, когда позволила превратить его в место, где моя дочь боялась спать.

Он рассмеялся, но смех вышел сухим.

— Ты думаешь, он простит тебя?

Я ответил за себя:

— Нет.

Ребека вздрогнула.

— Но Виктория должна получить выбор. Не ты, не я и не совет.

Себастьяну пришлось уйти из компании в тот же день. Его долю выкупили по остаточной стоимости, потому что договоры, подписанные им через подставные фирмы, уничтожили её рыночную цену. Он потерял именно то, ради чего годами строил ловушку: возможность распоряжаться чужими деньгами и называться хозяином.

Ребека продала украшения, машину и загородный дом. Деньги пошли на лечение тех сотрудников, чьи накопления исчезли вместе с её схемой. Оставшуюся сумму она передала семье Луиса.

Она не переехала ко мне.

Виктория тоже не вернулась в прежнюю спальню. Она выбрала небольшую квартиру рядом с университетом, а я впервые не стал решать за неё, где ей жить. Мы договорились встречаться по воскресеньям в старой пианинной мастерской, которую моя мать когда-то открыла для детей сотрудников.

В первый такой день Виктория положила на крышку пианино деревянный ящик Марии.

— Я хочу, чтобы здесь хранились письма тех детей, которых никто не слушает, — сказала она.

— Тогда тебе понадобится большой ящик.

— Я знаю.

Мария стала заведовать мастерской. Аро́льдо приходил по утрам и ворчал на каждого, кто ставил чашку на ноты. Энцо принял работу в компании не как наследник и не как спаситель, а как человек, который лучше всех знал, где искать украденные следы.

Через неделю он принёс мне последнюю страницу книги Луиса.

— Почему ты не показал её сразу? — спросил я.

— Потому что там было ещё одно имя.

Я прочитал строку и увидел фамилию человека, который много лет утверждал, что ничего не знал о переводах. Это был не Себастьян и не Ребека. Это был прежний председатель совета — тот, кто когда-то убедил меня оставить управление компанией друзьям, пока я буду строить филиалы за границей.

Инес уже готовила документы, чтобы вернуть деньги, но я остановил её.

— Не прячьте это от сотрудников, — сказал я. — Пусть знают, за что мы платили такую цену.

— Даже если из-за этого компания потеряет доверие? — спросила она.

— Доверие, которое держится на молчании, уже потеряно.

В тот вечер Ребека пришла в мастерскую. Она стояла у входа с маленьким бумажным пакетом. Внутри лежал золотой браслет моей матери.

— Мария сказала, что ты хранил его, — произнесла Ребека.

— Нет. Она хранила его для меня.

— Я знаю.

Она протянула браслет Виктории.

— Твоя бабушка хотела, чтобы он достался тебе в восемнадцать. Я спрятала его, потому что боялась, что ты станешь самостоятельной и больше не будешь зависеть от меня.

Виктория не взяла подарок сразу.

— Ты хочешь, чтобы я простила тебя?

— Я хочу, чтобы ты не несла мою вину дальше.

Дочь посмотрела на неё, потом на меня.

— Я не обещаю тебе близости.

— Я понимаю.

— И не буду называть это ошибкой. Это был выбор.

Ребека кивнула. Её плечи опустились, но она не стала плакать и не попросила обнять её.

Виктория всё-таки взяла браслет.

— Я приму его не как извинение. Как вещь бабушки.

— Так честнее, — ответила Ребека.

Когда она ушла, Виктория села за пианино. На первой ноте пальцы у неё дрогнули. Я стоял рядом и держал деревянный ящик, полный писем, которые слишком долго не доходили до адресата.

— Папа, — сказала она, не оборачиваясь. — На этот раз останешься до конца?

Я положил ящик на край инструмента.

— До последней ноты.

Она начала играть, а золотой браслет тихо звякнул на её запястье, будто кто-то наконец ответил на письмо, написанное семнадцать лет назад.