ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой после восьми месяцев лечения и услышал за дверью слова жены, от которых моя мать побледнела

ЧАСТЬ 4

Я почувствовал, как мать сжала мою ладонь.

— Я никуда не ездил, — сказал я.

Следователь убрал телефон от уха.

— Тогда кто-то использовал ваши документы.

Бьянка резко подняла голову.

— Это ошибка. Нотариус мог перепутать даты.

— Он утверждает, что видел господина Кайо лично, — ответил следователь.

Ренан перестал изображать спокойствие.

— Может быть, это был другой человек.

— С вашим паспортом? — спросил я.

Он промолчал.

Следователь вызвал ещё одну машину. Пока сотрудники осматривали кабинет, Бьянка металась от окна к двери, звонила кому-то и каждый раз сбрасывала вызов.

— Ренан, скажи им, что документы настоящие.

— Я не буду ничего говорить без адвоката.

— Ты обещал, что всё будет под контролем!

— Я обещал, что ты не станешь паниковать.

Эта фраза ударила по ней сильнее, чем обвинение.

Через сорок минут приехала адвокат Бьянки, женщина по имени Лидия. Она выслушала её сбивчивые объяснения, посмотрела на запись и попросила поговорить наедине.

Бьянка закрыла дверь кабинета, но в доме были включены камеры, о которых она не знала. Я установил их ещё утром, пока она спала.

— Вы должны сказать, что запись смонтирована, — потребовала Бьянка.

— Я могу оспаривать запись, — спокойно ответила Лидия. — Но не могу заставить документы исчезнуть.

— Вы мой адвокат!

— Именно поэтому я говорю вам правду. Если вы продолжите давить на свидетелей, я откажусь от дела.

— Вы не можете меня бросить!

— Могу. И сейчас именно это сделаю.

Лидия вышла из кабинета и положила папку на стол.

— Я прекращаю представлять ваши интересы. Найдите другого защитника.

Бьянка смотрела на неё, словно впервые поняла: деньги больше не открывают каждую дверь.

Позже следователь включил запись полностью. Мы сидели в гостиной, где раньше Бьянка устраивала семейные ужины. На экране она ходила по кухне, звенела ложками и говорила Ренану:

— Пока он не видит, он зависит от меня. Мать можно запугать. Потом подпишет всё, что я положу перед ним.

Я слышал собственный дом чужими ушами.

Слышал, как она смеялась.

Слышал, как Ренан спрашивал, что будет, если я выздоровею.

— Он не выздоровеет, — отвечала Бьянка. — Я позабочусь.

Я посмотрел на неё.

— Это ты сказала?

Она отвернулась.

— Я была в отчаянии.

— Нет. Ты была уверена, что я никогда не узнаю.

Следователь показал мне снимки с нотариальной камеры. Человек в кепке, который подписывал бумаги, был ниже меня и шире в плечах. Но на его руке виднелись часы Ренана.

Покупатель дома признался, что перевод уже отправлен на счёт подставной фирмы. Счёт заблокировали в тот же вечер.

Через неделю экспертиза подтвердила: запись подлинная, раствор в моих флаконах изменён, а подпись на предварительном договоре подделана. Бьянке предъявили обвинения в жестоком обращении, мошенничестве, подделке документов и намеренном вмешательстве в лечение. Ренан пошёл на сделку со следствием и передал переписку, где они обсуждали продажу дома.

Но самым тяжёлым для Бьянки оказался не протокол.

Её пригласили в комнату для просмотра материалов. На стене включили запись с кухни. Она увидела себя со стороны: красивую, ухоженную, уверенную, с бокалом вина в руке.

— Ты должна была терпеть, — говорила она на видео Марлене. — Никто тебе не поверит.

Бьянка смотрела, не моргая.

— Выключите это.

— Это ваши слова, — ответил следователь.

— Я не так сказала.

— Мы можем включить следующий фрагмент.

На записи она уже обращалась к Ренану:

— Если Кайо начнёт задавать вопросы, мы скажем, что он агрессивный из-за болезни.

Бьянка закрыла лицо руками.

Впервые она услышала не свою интонацию, а то, как её слышали другие.

После этого она перестала смотреть мне в глаза.

Дом опечатали на время расследования. Я собрал вещи матери и отвёз её в небольшую квартиру недалеко от парка Ибирапуэра. Там пахло кофе, мятным мылом и свежей штукатуркой.

В старом доме осталась моя комната.

Я вошёл туда один, когда разрешили забрать документы.

На полке стояла фотография нашей свадьбы. Бьянка улыбалась в объектив, а я держал её за талию. Рядом лежала связка ключей с маленьким металлическим трамваем. Отколотое окошко царапало пальцы.

Я снял брелок и положил фотографию лицом вниз.

Пустая комната оказалась честнее любого объяснения.

Через три месяца состоялось первое заседание. Я дал показания, Жоана рассказала о кладовой, Камила передала оригиналы записей, а врач подтвердил, что моя потеря зрения могла быть значительно тяжелее из-за подмены раствора.

Бьянка признала часть обвинений. Суд назначил ей наказание, обязал выплатить компенсацию матери и возместить расходы на лечение. Ренан получил отдельный срок и лишился права работать с нотариальными документами.

Я не улыбался, когда услышал решение.

Мать тоже.

Мы просто вышли на улицу, где после дождя блестел тротуар.

— Ты чувствуешь облегчение? — спросила она.

— Пока нет.

— Оно придёт.

Мать оказалась права.

Прошли месяцы. Я открыл небольшую мастерскую по ремонту оптических приборов в Кампинасе. Мне нравилось работать руками: чистить линзы, настраивать оправы, возвращать вещам точность.

Каждое утро я включал чайник в семь, кормил соседского кота и записывал заказы в толстую тетрадь с жёлтой обложкой.

Мать стала ходить в парк. Она купила красный шарф и больше не прятала его под пальто, даже когда ветер трепал кисточки.

Однажды она принесла мне рисунок, который сделала внукам соседки.

На нём был дом с открытой дверью, зелёное дерево и человек в очках, стоящий под солнцем.

— Это ты? — спросил я.

— Это ты, каким я тебя снова увидела, — ответила она.

Я поставил рисунок возле кассы.

В декабре выпал первый снег. Для Кампинаса это было почти чудом: белые крупинки таяли на тёмных ступенях, и прохожие останавливались, чтобы снять их ладонями.

В тот вечер пришло сообщение от Бьянки.

«Я всё потеряла. Но мы могли бы начать сначала. Я знаю, что ты ещё любишь меня».

Я перечитал его дважды.

Потом ответил:

«Я любил женщину, которой ты хотела казаться. К тебе я не вернусь».

Она позвонила через минуту.

Я не взял трубку.

Позвонила снова.

Я выключил звук и вышел к матери на балкон. Она сидела в красном шарфе, держа чашку горячего молока. На перилах таял снег.

— Она написала? — спросила мать.

— Да.

— Ты ответил?

— Ответил.

— И что теперь?

Я посмотрел на связку ключей. Маленький металлический трамвай всё ещё был со мной. Отколотое окошко, которое раньше казалось поломкой, теперь стало знаком: я пережил то, что должно было навсегда запереть меня в темноте.

Я положил ключи на ладонь матери.

— Теперь я открываю только те двери, за которыми меня ждут.

Снег растаял на старом трамвае.

А дверь за моей спиной осталась открытой.