ЧАСТЬ 4

…Доктор Морозова передала телефон Себастьяну.

Он прочитал письмо один раз.

Потом второй.

— Здесь сказано, что в день рождения Николаса кто-то оформил доверенность на управление детским наследственным счётом, — произнёс он.

— У Николаса есть наследственный счёт? — спросила я.

Себастьян поднял на меня глаза.

— Его мать оставила ему долю в семейном фонде. Я не знал, что доступ к нему вообще открывали.

Доктор Морозова вызвала следователя, а Себастьян начал звонить адвокату. Первый юрист ответил сразу, но после нескольких фраз замолчал.

— Я не буду представлять вас против Тересы, — сказал он. — Я подписывал документы, которые она приносила от вашего имени.

— Вы утверждали, что проверяли их.

— Я доверял вашей управляющей.

— Вы получили за это деньги?

В трубке повисла пауза.

— Я больше не могу разговаривать без защитника.

Он отключился.

Следующий адвокат приехал в клинику через сорок минут. Мужчина в тёмном костюме держал кожаную папку и всё время вытирал лоб платком.

— Господин Алькасар, вам нужно немедленно покинуть город, — сказал он. — Если документы настоящие, против вас могут выдвинуть обвинения в сокрытии средств.

— Против меня?

— На ваше имя оформлены переводы.

— Я их не делал.

— Следствию придётся это доказать.

— А вы поможете мне?

Адвокат опустил взгляд.

— Я не могу. Часть бумаг подписана вашей электронной подписью.

В этот момент следователь положил на стол планшет.

— Мы нашли запись с камеры в кабинете, — сказал он. — Вы должны её посмотреть.

На записи была Тереса. Она сидела в кабинете Себастьяна и диктовала кому-то по телефону:

— Он ничего не проверит. Ему достаточно сказать, что ребёнок слабый. После смерти жены он живёт в своей скорлупе.

Потом в кадре появился сам Себастьян. Он вошёл, бросил ключи на стол и сказал:

— Сделайте так, чтобы никто не тревожил Николаса. Я не выдержу ещё одной больницы.

— А если он поправится? — спросила Тереса.

— Тогда я сам разберусь. Только не втягивайте меня в это сейчас.

Запись остановилась.

Себастьян сидел неподвижно.

Он услышал собственный голос со стороны.

Не злой.

Не жестокий.

Но трусливый.

— Я сам помог им, — сказал он.

— Вы не знали о подделке, — ответила я.

— Но я предпочёл не знать. Я отдал сына людям, которые говорили мне то, что было удобно слышать.

Николас стоял у поручня и смотрел на экран.

— Папа, ты правда не хотел смотреть на меня?

Себастьян встал, но мальчик отступил.

— Я боялся, — прошептал он.

— Меня?

— Боялся снова потерять кого-то, кого люблю.

Николас долго молчал.

— Тогда теперь смотри.

Себастьян кивнул.

— Буду.

Полиция изъяла телефоны, документы и записи с камер. Тересу задержали в тот же вечер у запасного выхода клиники. Доктора Каррансу нашли в его загородном доме. Он признался, что подписывал ложные отчёты за деньги, но утверждал, что не знал о полном плане Тересы.

Следующие дни прошли в звонках, допросах и бесконечных разговорах с адвокатами. Выяснилось, что Тереса подделывала не только медицинские документы. Она переводила деньги с наследственного счёта Николаса через фирмы, зарегистрированные на родственников. Часть средств ушла на спасение дома её брата, а часть — на оплату молчания врача и юриста.

Себастьян пытался вернуть контроль над всем сразу.

Он звонил управляющим.

Проверял счета.

Отменял сделки.

Но каждый раз, когда хотел подписать новый документ, сначала звал независимого специалиста.

— Я больше не подпишу ни одной бумаги, не прочитав её до конца, — сказал он однажды ночью.

— Это хорошее начало, — ответила я.

— Я не знаю, как исправить шесть лет.

— Никак. Можно только не испортить следующие.

Физическое доказательство прошлого нашлось в комнате Николаса.

У стены стояло пустое инвалидное кресло. На подлокотнике осталась наклейка с именем мальчика, отклеенная наполовину. Рядом лежала фотография: трёхлетний Николас улыбается в объектив, а Тереса держит его за плечо.

Себастьян долго смотрел на кресло.

— Я каждый вечер видел его здесь, — сказал он. — И ни разу не спросил, почему он не становится сильнее.

— Теперь спросили.

— Поздно.

— Но не слишком поздно для него.

Через три месяца суд избрал Тересе наказание за мошенничество, подделку документов и незаконное распоряжение чужими средствами. Доктор Карранса лишился лицензии и тоже предстал перед судом. Адвокат признал участие в оформлении сомнительных бумаг и заключил соглашение со следствием.

Себастьян не праздновал победу.

Он продал дом, где Николас провёл детство в страхе, и купил небольшую квартиру рядом с реабилитационным центром. Для сына он выбрал комнату с широким окном, низкими полками и жёлтой стеной.

Я продолжила работать с Николасом.

Первые недели он ходил только между поручнями. Потом научился подниматься по двум ступенькам. Затем начал бросать мяч в корзину.

— Мариана, смотри! — кричал он.

— Я смотрю.

— Папа тоже смотрит.

Себастьян всегда был рядом. Иногда молча. Иногда с чашкой остывшего кофе. Он учился не давать обещаний, которые не сможет выполнить.

Однажды вечером Николас спросил меня:

— А твой брат тоже хотел ходить?

Я коснулась медного свистка под воротником.

— Он хотел жить. И очень не любил, когда за него решали, чего он не сможет.

— Ты скучаешь по нему?

— Каждый день.

— Тогда можешь скучать рядом со мной.

Я улыбнулась.

— Могу.

В начале зимы мы переехали в другой район. Я устроилась в детский реабилитационный центр, где на стенах висели рисунки пациентов, а в кабинете пахло мятным чаем и деревянными игрушками. Николас стал приходить ко мне трижды в неделю.

В первый снег он вышел во двор без костылей.

Себастьян стоял у калитки и боялся даже дышать.

Николас сделал пять шагов.

Потом семь.

Потом засмеялся и побежал.

Это был неровный, осторожный бег. Но он был настоящим.

Себастьян прикрыл лицо ладонью.

— Папа плачет, — сказал Николас.

— Папа просто замёрз, — ответил тот.

— Нет. Я видел.

Через несколько недель на мой телефон пришло сообщение от Тересы из следственного изолятора. Она просила встретиться и говорила, что должна объяснить, почему всё сделала.

Я показала сообщение Себастьяну.

— Ты хочешь пойти? — спросил он.

— Нет.

— Я могу ответить ей.

— Не нужно.

Я написала всего одну фразу: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Потом удалила сообщение и заблокировала номер.

Позже Себастьян спросил, не жалею ли я.

Я вспомнила сад, одиннадцать шагов, дрожащие руки Николаса и медный свисток, который тогда бился о мою грудь.

— Я жалею только о том, что мы узнали правду не раньше.

— А обо мне?

Я посмотрела на него.

— О вас я больше не решаю.

Он кивнул.

В этом кивке не было обиды. Только принятие.

Через год Николас сам пришёл в мой кабинет и положил на стол рисунок. На нём были трое: мальчик, женщина с медным свистком на шее и высокий мужчина, который держал их за руки.

— Это мы? — спросила я.

— Да. Но я нарисовал папу не в кабинете.

— А где?

— На улице. Там, где мы все можем идти.

Я прикрепила рисунок к стене.

Медный свисток лежал у меня на ладони, тёплый от кожи.

Когда-то он напоминал мне о том, кого я не смогла спасти.

Теперь он напоминал о мальчике, которого успели вернуть себе.

Я спрятала его под воротником и открыла дверь кабинета.

Николас уже ждал меня в коридоре.

И на этот раз я пошла рядом, а не впереди.

Пропустили начало?