ЧАСТЬ 4

Андраш связался со следователем через две минуты.

Нора сидела на краю стула и не выпускала телефон из рук. Её пальцы дрожали так сильно, что экран несколько раз погас.

— Адрес аэропорта? — спросил следователь.

— Терминал внутренних рейсов, — ответила Нора. — Но он мог изменить план.

— Не мог, — сказал Андраш. — Билет оформлен на имя Гергё Варги. И ещё один — на ребёнка.

Я встала.

— Я поеду с вами.

— Вы останетесь здесь, — твёрдо сказал Андраш. — Ваша задача — не подписывать ничего и отвечать на звонки.

— Мой внук там.

— И именно поэтому вы не должны попасть в ловушку.

Телефон зазвонил.

Гергё.

Нора включила громкую связь.

— Ты одна? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

На другом конце повисло молчание.

— Тогда Марци уедет без тебя.

— Ты не имеешь права увозить его.

— Я его отец.

— А я его мать.

— Ты подписала документы.

Андраш поднял руку, показывая, чтобы мы молчали.

— Нора, — продолжил Гергё, — скажи матери, что она сама отдала нам квартиру. Скажи, что всё происходило законно.

— Я не буду лгать.

— Тогда ты больше никогда не увидишь сына.

Разговор оборвался.

Следователь попросил сохранить запись. Андраш отправил ему копию договора, запись из нотариальной конторы, голосовое сообщение и фотографию записки Марци.

Через двадцать минут позвонила нотариус.

— Я не знала, что это не Анна Сергеевна, — сказала она плачущим голосом.

— Вы не проверили паспорт? — спросил Андраш.

— Мне показали копию.

— Кто показал?

Нотариус замолчала.

— Гергё, — прошептала она. — Он сказал, что у женщины после операции проблемы с памятью.

Я закрыла глаза.

Вот как они собирались стереть меня из собственной жизни: не силой, а чужим спокойным голосом, который объяснял бы всем, что я уже не понимаю происходящего.

Через час следователь позвонил снова.

— Ребёнка нашли. Он в комнате ожидания возле выхода на посадку. С ним сотрудник службы безопасности.

Нора вскочила.

— А Гергё?

— Его задержали при попытке пройти через служебный коридор.

Я не почувствовала радости. Только усталость, такую глубокую, будто сорок лет снова исправляла тетради при холодном радиаторе.

В аэропорту Марци бросился ко мне и вцепился в пальто.

— Бабушка, я знал, что ты придёшь.

— Конечно, приду.

Он пах яблочным соком и детским шампунем. Его голубо-белое одеяло было смято и волочилось по полу.

Гергё сидел в комнате для опросов. На столе перед ним лежали его бумаги. Он уже успел позвонить адвокату, но тот отказался вести дело после того, как увидел запись.

— Я не хотел причинить вреда, — сказал Гергё, когда меня впустили.

— Ты хотел мою квартиру.

— Это было временно.

— Подделанная подпись тоже была временной?

Он отвёл взгляд.

Следователь включил запись.

Из динамика прозвучал голос Гергё: «Она всю жизнь верила тебе. В этом и есть наша страховка».

Гергё застыл.

Он услышал себя со стороны.

Не чужого человека. Себя.

— Я говорил это в раздражении, — пробормотал он.

— Ты говорил это несколько раз, — ответил следователь.

Нора стояла у стены, обхватив себя руками.

— Я подписала только один лист, — сказала она. — Он обещал, что это согласие на ремонт. Потом заставил меня прийти к нотариусу вместо мамы.

— Почему вы не остановили его сразу? — спросил следователь.

Нора посмотрела на меня.

— Потому что испугалась. И потому что мне было стыдно признаться, что я позволила ему унижать мою мать.

Я не стала говорить, что прощаю её.

В тот вечер мы вернулись ко мне. Марци уснул на диване, завернувшись в своё одеяло. Его рюкзак стоял у двери, рядом с моей коробкой для документов.

Моя квартира была маленькой, но настоящей. На кухне скрипел старый стул. В батарее постукивал воздух. На подоконнике стояла банка с сухими яблочными дольками.

Нора долго не решалась войти.

— Можно я останусь здесь? — спросила она.

— Сегодня — да.

— А завтра?

— Завтра ты начнёшь отвечать за свои решения.

Она кивнула.

Дело длилось несколько месяцев.

Нотариуса лишили лицензии и обязали возместить ущерб. Гергё предъявили обвинения в подделке документов, мошенничестве и незаконном удержании ребёнка. Суд отменил доверенность и признал кредитный договор недействительным для меня.

Дом Гергё продали, чтобы покрыть часть долгов. Нора с Марци переехала в небольшую квартиру недалеко от моего дома. Она устроилась помощницей в библиотеку и впервые за много лет перестала покупать вещи, которые не могла себе позволить.

Гергё несколько раз пытался связаться со мной через адвоката.

Сначала просил забрать заявление.

Потом писал, что всё осознал.

Однажды пришло длинное письмо, где он называл меня мамой, хотя никогда раньше так не говорил.

Я не ответила.

Через три месяца после той ночи мы с Марци сидели на кухне. За окном шёл первый снег. Он рисовал дом с жёлтыми окнами, а я помешивала крем в старой кастрюле.

— Бабушка, а почему папа хотел забрать наш дом? — спросил он.

Я выключила плиту.

— Иногда взрослые так боятся потерять всё, что начинают отнимать чужое.

— А ты его простила?

— Я перестала его спасать. Это не совсем одно и то же.

Марци подумал и пририсовал к дому дерево.

— Тогда у нас будет дерево.

— Обязательно.

Я снова начала печь кремовые пирожные по воскресеньям. Не для гостей из дорогих домов. Для соседей, для Марци, для Норы, если она приходила без страха и без просьб что-нибудь подписать.

Медная ложка со звездочкой снова висела на крючке возле плиты. Я отмыла её, хотя на ручке осталась тёмная царапина. Теперь, когда я брала её в руки, мне не нужно было успокаивать себя.

Я просто знала, кто я.

В один холодный вечер Нора принесла письмо.

— От Гергё, — сказала она.

— Можешь выбросить.

— Он просит встретиться. Говорит, что хочет увидеть Марци.

Я посмотрела на дочь.

— Решение о ребёнке принимаешь ты. Но встреча со мной ему не нужна.

— Ты не хочешь сказать ему последнее слово?

Я улыбнулась.

— Я уже сказала всё, когда отказалась подписывать.

Нора кивнула и убрала письмо в сумку.

В тот вечер Марци поставил на стол тарелку с пирожными. Один кусок крема упал на скатерть, и он испуганно замер.