ЧАСТЬ 4

…Мара закончила фразу и сразу набрала номер.

— Поднимите все банковские ограничения, — приказала она. — Нет, не ждите утра. Сейчас.

Грэм смотрел на неё, потом на меня.

— Что она имеет в виду?

— То, что кто-то использовал моё имя, — ответила я.

— Ты подписывала доверенности.

— Только те, что ты приносил на ужин и называл обычными документами.

Он шагнул к столу.

— Ты не понимала, что подписываешь.

Мара резко подняла ладонь.

— Ещё один шаг — и вы проведёте ночь на полу.

Он остановился.

В его телефоне снова зазвонило. На этот раз Грэм ответил.

— Говори.

Я слышала голос через динамик. Мужчина на другом конце говорил быстро, почти шёпотом.

— Счета закрыты. Деньги переведены. Два судна ушли из порта.

— Кто дал приказ? — спросил Грэм.

— Вы.

— Я не давал такого приказа.

— Запись вашего голоса пришла с вашего номера.

Грэм побледнел.

Мара посмотрела на меня.

— Сколько человек имели доступ к его телефону?

— Трое. Я, помощник и начальник службы безопасности.

— Вы не пользовались его телефоном?

— Нет.

Она перевела взгляд на Грэма.

— Тогда кто-то очень хорошо знает, как вы разговариваете.

Он повернулся ко мне.

— Елена, позвони адвокату.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что происходит. Если деньги исчезнут, нас обоих обвинят.

— Меня уже обвиняют твоими руками.

Он достал из кармана кольцо и сжал его в кулаке.

— Я всё исправлю.

— Ты десять лет говорил, что всё исправишь.

— Я любил тебя.

Слова прозвучали неожиданно тихо.

На секунду я почти поверила, что он сам услышал их впервые.

Потом вспомнила голос за дверью.

«Самая дешёвая часть».

Мара включила другой прибор. На столе зашипела запись с праздничного вечера.

Голос Грэма раздался в полной тишине:

— Она до сих пор думает, что я ношу это ради неё.

Следом прозвучал смех мужчин.

Потом его голос:

— Женатый человек вызывает больше доверия. Елена не задаёт опасных вопросов. В этом и состоит её ценность.

Я смотрела на Грэма.

Он слушал собственные слова и не мог отвести глаз от пола.

— Вы записывали гостей? — спросил он.

— В гостиной были камеры, — сказала я. — Ты сам поставил их после того, как пропала папка с договорами.

— Ты не имела права копировать записи.

— А ты не имел права превращать наш дом в комнату для переговоров, где меня обсуждали как товар.

Он сел.

Кольцо выпало из его ладони и покатилось по полу. Ударившись о ножку стола, оно остановилось рядом с осколком свадебной фотографии.

Мара позвонила своему начальнику.

Через десять минут адвокат Грэма, Харпер, приехал в домашнем халате и с мокрыми волосами. Он вошёл быстро, но, увидев папку и запись, остановился.

— Грэм, скажи, что это не твоя подпись.

— Это моя подпись.

— Тогда скажи, что записи смонтированы.

Мара включила фрагмент ещё раз.

Харпер закрыл глаза.

— Я не смогу защищать тебя, если ты продолжишь лгать мне.

— Ты мой адвокат.

— Я был твоим адвокатом. Теперь мне нужно решить, обязан ли я сообщить о конфликте.

Грэм вскочил.

— Все вы трусы!

— Нет, — спокойно сказал Харпер. — Просто сегодня впервые никто не хочет тонуть вместе с вами.

Эта фраза сломала его сильнее, чем ордер.

На рассвете Грэма вывели через боковую дверь. На улице моросил дождь. Он остановился у ступеней и посмотрел на меня.

— Елена, не делай этого.

Я стояла в дверях, завернувшись в тонкий шерстяной кардиган.

— Я ничего не делаю.

— Ты отдаёшь им всё.

— Я возвращаю себе только то, что никогда не было твоим.

Мара увезла его в служебной машине.

Я осталась одна в доме, который внезапно стал огромным.

В кабинете всё ещё горела лампа. На столе лежала коробка от часов, а в сейфе осталась пустая полка.

Я открыла гардеробную Грэма.

Его костюмы висели ровными рядами, словно он мог вернуться и снова наполнить ими комнаты. На полке лежали дорогие перчатки. Один палец был разорван по шву.

Я взяла их, потом положила обратно.

Мне больше не нужно было хранить его вещи в порядке.

Через неделю нотариус подтвердил: контрольные доли портовых компаний переходят в независимый фонд. Деньги, которые удалось заморозить, направили на компенсации семьям работников, пострадавших из-за незаконных перевозок.

Мара сообщила, что мать Лукаса дала показания.

Лукас был жив.

И больше не прятался.

Грэму предъявили обвинения. Его партнёр, тот самый человек, который перевёл деньги, признался, что хотел спасти себя и занять место Грэма. Он использовал записи голоса и доступ к счетам, потому что знал: вся сеть юридически завязана на моё имя.

Грэм не предвидел одного.

Я тоже умела читать документы.

Я восстановила счета, отменила доверенности и передала все материалы следствию. Не ради мести. Просто больше не собиралась спасать его от последствий его собственных решений.

Через три месяца я переехала в небольшой дом возле северного побережья. Там не было охраны у ворот, мраморных лестниц и людей, которые говорили шёпотом.

Была кухня с окном на сад.

Был старый деревянный стол.

Была работа в фонде, который помогал морякам и их семьям.

По утрам я сама варила кофе и больше не проверяла, прозвучал ли автомобиль на подъездной дорожке.

По вторникам ко мне приходил Лукас с матерью. Он рисовал корабли с огромными жёлтыми окнами и каждый раз оставлял рисунок на холодильнике.

Однажды он спросил:

— Вы правда раньше жили в доме, где было двести комнат?

— Почти.

— И вам не было там страшно?

Я задумалась.

— Мне было страшно не там.

— А где?

— Рядом с человеком, который улыбался, когда я думала, что он любит меня.

Лукас нахмурился, а потом протянул мне новый рисунок.

На нём стояла маленькая женщина возле моря. В её руках были часы.

— Это вы, — сказал он. — Теперь вы идёте домой.

Я прижала рисунок к груди.

Первый снег выпал в конце ноября. Я развесила на кухне сушиться варежки, купила живой куст розмарина и научилась оставлять телефон в другой комнате на ночь.

Тишина больше не казалась наказанием.

Она стала моей.

В декабре пришло письмо от Грэма. Не из тюрьмы — его адвокат добился временного содержания в лечебном центре до слушания. В конверте лежала одна страница.

«Я понял, что потерял. Дай мне возможность поговорить. Я буду ждать у старого причала в субботу».

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила.

«Я больше не жду тебя ни у какого причала. Прошу не приезжать».

Ни обвинений.

Ни объяснений.

Ни двери, которую можно было бы снова открыть.

Вечером я достала из ящика старинные часы его отца. Механизм работал ровно. На внутренней крышке блестела моя гравировка.

«Каждый миг всё ещё начинается с нас».

Раньше я думала, что эти слова о браке.

Теперь знала: они были обо мне.

Я завела часы, поставила их на подоконник и открыла окно. В саду падал снег, а на холодильнике качался рисунок Лукаса.