ЧАСТЬ 4 — Я приехала на похороны семьи бывшего мужа с пятью детьми, а когда он увидел их, его любовница резко побледнела

ЧАСТЬ 4

…и в этот момент Гаррет впервые понял, что речь шла не о наследстве.

Мэри открыла папку.

— Теодор передал семейному фонду независимое управление, — сказала она. — Ни Гаррет, ни Фелиция не смогут распоряжаться его средствами без согласия попечителей. А расходы на образование и лечение пятерых детей будут оплачены полностью.

Гаррет смотрел на неё так, будто не понимал слов.

— Он отстранил меня от собственного фонда?

— Он отстранил вас от возможности использовать деньги как рычаг давления, — ответила Мэри.

Телефон Фелиции зазвонил почти сразу.

Она взглянула на экран и не ответила.

Через несколько секунд телефон зазвонил снова.

— Это мой адвокат, — прошептала она.

— Ответьте, — сказал Гаррет.

— Не указывай мне.

— Ты десять лет указывала мне, что думать!

Она всё же нажала кнопку.

— Да?

Из трубки донёсся мужской голос, но я слышала только обрывки.

«…не могу больше вас представлять… конфликт интересов… документы уже переданы…»

Фелиция медленно опустила руку.

— Он отказался от меня.

— Потому что понял, чем всё закончится, — сказал Гаррет.

— Ты тоже собираешься меня бросить?

Гаррет посмотрел на пятерых детей.

— Я даже не знаю, имею ли право просить их остаться.

Мне хотелось сказать, что право нельзя вернуть одной фразой. Что дети не являются наградой за внезапно проснувшуюся совесть. Но я промолчала. Они уже слышали достаточно.

Мэри включила запись ещё раз.

Голос Гаррета наполнил библиотеку:

— Главное, чтобы он никогда не узнал.

Он сам произнёс эти слова. Сам услышал их спустя десять лет.

Гаррет медленно сел.

— Я сказал это.

— Да.

— Я действительно сказал это.

— Да.

Он закрыл лицо ладонями.

Фелиция стояла у окна и смотрела на мокрый сад.

— Я любила тебя, — сказала она.

— Ты любила то, что могла получить, — ответил Гаррет.

— Я хотела семью.

— И уничтожила мою.

Я не испытывала радости. Только усталость. Такая глубокая, что хотелось лечь прямо на пол и уснуть на десять лет.

В тот же вечер следователь записал мои показания. Я передала ему копии документов, гостиничный счёт и нотариальное заявление. Фелиция сначала кричала, что всё подстроено, потом требовала позвонить своему адвокату, а затем замолчала.

Гаррет не сопротивлялся.

Он лишь один раз подошёл ко мне у крыльца.

— Я хочу увидеть детей.

— Не сегодня.

— Когда?

— Когда они сами захотят.

— Я их отец.

— Это биология. Отцовство начинается с поступков.

Он опустил голову.

Я отвезла детей в гостиницу. Одри уснула, прижав к груди красного зайца. Утром я увидела, что в доме Ремингтонов осталась её маленькая заколка в форме жёлтой звезды.

Я не вернулась за ней.

Пусть прошлое хранит хотя бы одну вещь, которую ему не удалось отнять.

Через три недели Гаррет пришёл на встречу с детьми в присутствии семейного психолога. Он принёс пять одинаковых коробок, но дети не открыли их.

Гэвин спросил:

— Почему ты не искал нас?

Гаррет долго молчал.

— Потому что был трусом.

Мейсон нахмурился.

— А теперь ты смелый?

— Нет. Но я учусь.

Я сидела рядом и не подсказывала ему правильных ответов.

Потом встречи стали регулярными. Не каждый раз удачными. Иногда дети уходили молча. Иногда Гаррет забывал, что Клара боится громких голосов. Иногда Одри прятала зайца за спину, когда он пытался её обнять.

Он не требовал любви.

Это было первое правильное решение за много лет.

Фелицию судили за подделку документов и обман, связанный с медицинскими записями. Она признала вину после того, как адвокат объяснил, что запись и нотариальное заявление не оставляют ей пространства для прежней лжи.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было смотреть, как она падает.

Достаточно было знать, что я больше не падаю вместе с ней.

Через четыре месяца я переехала с детьми в Колумбус. Наш новый дом был маленьким, с узкой кухней и скрипучей лестницей, но утром туда попадал солнечный свет.

Я устроилась консультантом в центре помощи военнослужащим. По вечерам проверяла домашние задания, сушила варежки на батарее и слушала, как пятеро детей спорят из-за последнего блинчика.

Гэвин начал играть в баскетбол.

Мейсон собирал деревянные модели.

Лукас рисовал комиксы.

Клара посадила на подоконнике мяту.

Одри нарисовала нашу семью на листе бумаги: шесть фигур, семь, если считать красного зайца.

На рисунке я стояла посередине.

Не впереди.

Не позади.

Рядом со всеми.

Первый снег выпал в декабре. Дети выбежали во двор в разноцветных шапках, а я осталась у двери, наблюдая, как они оставляют следы на белой дорожке.

Телефон завибрировал.

Сообщение было от Гаррета.

«Я понимаю, что не могу вернуть прошлое. Но, может быть, когда-нибудь ты позволишь мне вернуть хотя бы доверие».

Я прочитала его дважды.

Потом написала:

«Доверие не возвращают просьбой. Его строят поступками. Продолжай строить его для детей. А мою жизнь оставь мне».

Я не ждала ответа.

Он пришёл через минуту.

«Понял».

И впервые это слово не прозвучало пустым.

Я убрала телефон в карман и вышла на крыльцо. Одри подняла ко мне своего зайца.

— Мама, смотри! Он тоже гуляет в снегу.

— Тогда не потеряй его.

Она прижала игрушку к груди.

— Я никогда его не потеряю.

Я посмотрела на выцветшую красную шерсть, на единственное оторванное ухо и вспомнила женщину, которой была десять лет назад. Она тоже держалась за что-то маленькое, потому что больше держаться было не за что.

Но теперь вокруг меня стояли дети.

Мой дом был полон света.

А прошлое впервые осталось по ту сторону двери.

Одри взяла меня за руку, и мы пошли к остальным. Красный заяц качнулся на снегу, будто махнул прошлой жизни на прощание.

Я закрыла дверь.

И больше не обернулась.