ЧАСТЬ 4

— Мари́я, прежде чем вы скажете ещё хоть слово, я включу запись, — спокойно произнёс господин Балог.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за стеной в аптеке звякнул колокольчик двери.

Мари́я перестала улыбаться.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

— Почему? — спросил адвокат. — Вы ведь уверены в своей правоте.

Янош смотрел то на мать, то на папку. Его лицо стало серым.

— Мам, ты действительно подала заявление?

— Я хотела напугать её.

— Ты сказала полиции, что она украла деньги.

— Она заслужила.

Балог подключил небольшой прибор к ноутбуку. На экране появилась наша кухня. Дата стояла в углу: понедельник, четыре часа семнадцать минут утра.

Я увидела себя спящей в соседней комнате. Потом в кадр вошла Мари́я. На ней был тёмный халат, а в руке — ключ от нижнего ящика буфета.

Она оглянулась.

Достала деньги.

Спрятала их в карман.

Потом взяла мою жестяную коробку и переложила туда несколько купюр, чтобы обвинение выглядело убедительно.

Янош отшатнулся от стола.

— Ты говорила, что нашла деньги у неё.

Мари́я не ответила.

На записи она сама шепнула в пустую кухню:

— Пусть попробует теперь уйти. Без этих денег она никуда не денется.

Я услышала собственную боль со стороны и поняла, что это были её слова, а не мои догадки. Она действительно хотела удержать меня страхом.

— Вы слышите? — спросил Балог. — Здесь также есть запись разговора с вашим братом. Вы обсуждаете, как вынудить Жужу подписать отказ от дома.

Мари́я схватилась за спинку стула.

— Вы не имеете права записывать частный разговор.

— Камера принадлежит законному владельцу дома. А разговор происходил в общем помещении.

Янош провёл ладонью по лицу.

— Я не знал.

— Ты всегда не знал, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Я думал, ты преувеличиваешь.

— Ты думал, что если не слышать крик, его не существует.

Мари́я вдруг шагнула ко мне.

— Жужа, я растила тебя как дочь.

— Нет, — сказала я. — Вы растили меня так, чтобы я была удобной.

Балог достал телефон.

— Я вызываю следователя. Кроме того, сегодня будет зарегистрирован переход права собственности. Жужа, вы можете подать заявление о присвоении денег и незаконном давлении.

Я долго смотрела на Мари́ю.

Она ждала, что я отомщу. Что потребую немедленно выселить её. Что наконец стану такой же жестокой, какой она считала меня все эти годы.

— Я не хочу, чтобы вы оказались на улице, — сказала я. — Вам будет разрешено жить в дальней комнате до тех пор, пока вы не найдёте другое жильё. Но вы больше не будете входить в мою комнату, трогать мои вещи и распоряжаться моими деньгами.

— Ты меня милуешь? — прошептала она.

— Нет. Я устанавливаю границу.

Следователь приехал через сорок минут. Мари́я сначала кричала, потом плакала, затем пыталась позвонить своему брату. Тот не ответил.

Янош ходил по коридору с телефоном в руке.

— Адвокат, нам нужно поговорить, — сказал он Балогy.

— Я не ваш адвокат.

— Но вы можете помочь.

— Помощь закончилась там, где вы решили обвинить собственную жену вместо того, чтобы выслушать её.

Янош подошёл ко мне, когда Мари́ю увели для объяснений.

— Я всё исправлю.

— Что именно?

Он открыл рот и не нашёл ответа.

На следующий день я вошла в нашу спальню одна. Комната выглядела так, будто из неё вынесли не мебель, а годы моей жизни. На полке осталась наша свадебная фотография. Я взяла её, перевернула лицом к стене и заметила под кроватью пустую жестяную коробку.

В ней больше не было денег.

Там лежала только фарфоровая ложечка с подсолнухом.

Я положила её в сумку и уехала в соседний город, в маленькую комнату над пекарней. Первую ночь я проснулась от запаха теста и долго не понимала, почему никто не стучит в дверь с требованием встать.

Через две недели я сняла собственную квартиру. Через месяц стала работать у Агнеш почти каждый день, а потом вместе с ней открыла небольшую службу помощи по дому. Мы повесили на двери табличку, которую я сама написала ровными буквами.

«Здесь говорят уважительно».

Янош звонил семь раз.

Первые два раза я не отвечала.

На третий услышала его голос:

— Жужа, я понял, как был неправ.

— Понял сейчас?

— Я скучаю.

— Я тоже скучала. По человеку, которого рядом с тобой никогда не было.

Он молчал.

— Дай мне шанс.

— Я уже дала тебе все шансы, которые у меня были.

Я положила трубку без злости.

Через три месяца Мари́я переехала к своему брату. Суд назначил ей испытательный срок и обязал вернуть деньги. Я не присутствовала на заседании. Мне больше не нужно было слышать, как она оправдывается.

Миклош приехал в субботу утром.

Я узнала его сразу, хотя видела только на старой фотографии. Он стоял у калитки, держа в руках маленький деревянный ящик.

— Можно войти? — спросил он.

Я кивнула.

Мы пили чай на кухне. Он не оправдывался и не требовал любви.

— Я опоздал, — сказал он.

— Да.

— Я не могу вернуть тебе детство.

— Нет.

— Но могу быть рядом сейчас, если ты позволишь.

Я посмотрела на его руки. Они дрожали, когда он ставил чашку на блюдце.

— Давайте начнём с сейчас.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни жалости, ни требования.

Через полгода я впервые пригласила его на ужин. Агнеш привела детей, её младшая дочь нарисовала нас на одном листе: четыре человека за столом, жёлтое солнце над крышей и маленькую ложку в моей руке.

— Это твой талисман? — спросила девочка.

— Теперь да.

В тот вечер за окном пошёл первый снег. Я выключила плиту, достала из ящика фарфоровую ложечку с подсолнухом и положила её рядом с чашками.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Яноша: «Я возле дома. Просто выйди на минуту».

Я посмотрела на экран, потом на людей за столом, которые ждали меня не как служанку, а как равную.

Я ответила: «Я больше не живу там».

Он написал: «Но это наш дом».

Я посмотрела на ложечку. Когда-то я носила её с собой, чтобы не забыть, что у меня была своя жизнь. Теперь мне не нужно было ничего себе доказывать.

Я выключила телефон.

За окном снег ложился на подоконник, а в кухне пахло корицей и свежим хлебом.

Я подняла чашку.