ЧАСТЬ 4

…На первой странице стояло название благотворительного фонда, который Колетт и Стерлинг создали три года назад.

Фонд якобы помогал одиноким матерям.

На деле деньги переводились на счета компаний Стерлинга.

Документы передал его бывший финансовый директор. Он сидел в последнем ряду и всё это время молчал, сжимая в руках кожаную папку.

— Я отправил копии в прокуратуру утром, — сказал он. — Здесь не только отчёты. Здесь распоряжения, подписанные Стерлингом.

Стерлинг побледнел.

— Ты понятия не имеешь, что делаешь.

— Зато я знаю, что делал ты, — ответил мужчина.

Телефон Стерлинга зазвонил. Потом ещё один. Затем его адвокат, сидевший возле окна, поднялся и вышел в коридор.

— Ты куда? — крикнул Стерлинг.

Адвокат остановился.

— Я больше не представляю вас.

— Не смей бросать меня сейчас.

— Я предупреждал вас месяц назад.

Дверь закрылась.

Колетт смотрела на Стерлинга так, будто впервые видела его настоящим.

— Ты сказал, что всё законно.

— Замолчи.

— Ты сказал, что никто ничего не найдёт.

— Колетт!

Она отступила, зацепилась каблуком за ножку стула и схватилась за край стола. На белой скатерти опрокинулась свеча, воск растёкся по ткани.

Я не почувствовал радости.

Только усталость.

Пятнадцать лет я думал, что однажды мне придётся доказать, какой Колетт была. Но оказалось, что она сама сделала это лучше любого свидетеля.

Нолль выключила ноутбук.

— Папа, пойдём отсюда.

— А свадьба?

Она посмотрела на жениха.

Он взял её за руку.

— Свадьба продолжается, — сказала она. — Просто теперь без тех, кто пришёл украсть её.

Колетт попыталась подойти ко мне.

— Харлан, поговори со мной.

— Не сегодня.

— Я всё исправлю.

— Ты не можешь исправить то, что продолжаешь отрицать.

— Я была несчастна.

— Мне жаль. Но это не давало тебе права делать несчастными шестерых детей.

За дверью уже стояли следователи. Они попросили Стерлинга пройти с ними для беседы. Он кричал, что это заговор, что его предали, что все пожалеют.

Я услышал собственные слова из записи, когда Нолль снова включила телефон по просьбе следователя.

«А мы? Мы кто?»

Мой голос звучал хрипло и испуганно.

Я услышал его со стороны и вдруг понял, почему столько лет не мог включить эту запись. В ту ночь я не был слабым. Я был человеком, которому только что сказали, что его семья больше никому не нужна.

Колетт тоже услышала.

Она закрыла лицо ладонями.

— Выключите, — прошептала она.

Но запись продолжалась.

«Дети не могут быть моей тюрьмой».

Стерлинг отвернулся.

Колетт медленно опустила руки.

— Я сказала это?

— Да, — ответила Нолль. — И мы жили с этим голосом, пока ты рассказывала всем, что тебя от нас отняли.

Через два часа зал почти опустел.

На столах стояли недопитые бокалы, в вазах осыпались пионы, а коробка лежала открытой. В ней остались письма, старые фотографии и шесть папок с бумажными ласточками.

Я поднялся в номер, где девочки хранили вещи перед церемонией. На кровати Нолль лежала её детская шкатулка. Внутри не было ничего, кроме медной заколки в форме ласточки.

Я сделал её из старой чайной ложки, когда Нолль исполнилось четырнадцать. Тогда она сказала, что хочет вещь, которая напоминает: птицы возвращаются домой.

Я спрятал заколку в карман, потому что она сломалась у неё в день выпускного.

Теперь Нолль положила её на подушку.

— Ты оставила её себе, — сказал я.

— Нет, папа. Я возвращаю её тебе.

— Почему?

— Потому что ты был тем, кто возвращался каждый день.

Я отвернулся к окну.

Снизу заиграла музыка. Гости снова смеялись. Кто-то хлопал в ладоши.

Нолль обняла меня со спины.

— Ты всё ещё будешь танцевать со мной?

— Я ждал этого пятнадцать лет.

Мы спустились в зал.

Через три недели Стерлинга обвинили в мошенничестве и подделке финансовых отчётов. Колетт проходила свидетелем по делу, потому что подписывала часть документов. Ей предложили сделку: признать участие и вернуть деньги женщинам, которых лишили помощи.

Она позвонила мне в понедельник утром.

Я как раз резал яблоко для завтрака. На холодильнике висел рисунок моей внучки: шесть больших фигур держали за руки маленького человечка с усами.

— Харлан, — сказала Колетт. — Я хочу увидеть девочек.

— Они сами решат, хотят ли видеть тебя.

— Ты можешь убедить их.

— Нет.

— Я их мать.

— Это не просьба. Это факт. Но мать — не должность, которую можно вернуть после пятнадцатилетнего отсутствия.

Она долго молчала.

— Ты счастлив, что всё это со мной происходит?

Я посмотрел на яблочную кожуру, свернувшуюся длинной красной лентой.

— Нет.

— Тогда помоги мне.

— Я помогал тебе пятнадцать лет. Теперь тебе придётся помочь себе самой.

Я положил трубку.

Осенью шесть сестёр сняли большой дом в соседнем городе. Не для того, чтобы жить вместе навсегда, а чтобы по воскресеньям собираться за одним столом. Эйлин принесла хлеб, Марта — суп, Рут постоянно забывала салфетки, Софи спорила о музыке, Джун фотографировала всё подряд, а Нолль каждый раз ставила рядом со мной лишнюю чашку кофе.

— Ты опять не спишь, — сказала она однажды.

— Привыкаю к тишине.

— Тишина тебе идёт.

За окном пошёл первый снег.

Моя внучка сидела на полу и рисовала мелками. Она нарисовала дом, шесть птиц и человека в центре.

— Дедушка, это ты?

— Похоже на меня?

— Да. У тебя очень большие руки.

— Это потому, что я всех вас держал.

Она задумалась и дорисовала рядом маленькую ласточку.

— А эта кто?

Я достал из кармана медную заколку. Металл потемнел, на крыле осталась тонкая царапина. Я положил её рядом с рисунком.

— Это не кто, — сказал я. — Это напоминание.

— О чём?

Я посмотрел на своих дочерей. Они смеялись на кухне, спорили из-за пирога и перебивали друг друга. Ни одна не ждала звонка. Ни одна не смотрела на дверь.

— О том, что домой можно возвращаться не туда, где тебя бросили, а туда, где тебя ждали.

Через месяц Колетт прислала письмо. Без обвинений, без просьб, без красивых слов. В конце она написала, что впервые поняла: сожаление не даёт права снова войти в чужую жизнь.

Я прочитал письмо и не ответил.

Не из жестокости.

Просто впервые мне не нужно было спасать её от последствий её выбора.

Зимой мы снова собрались у Нолль. На стене висела свадебная фотография. Я стоял рядом с дочерьми, а в моей руке была маленькая медная ласточка.

Нолль заметила её и улыбнулась.

— Ты всё-таки оставил её себе.

— Теперь она знает дорогу.

— Куда?

Я посмотрел на свет в окне, на шестерых женщин, которых когда-то боялся не суметь вырастить, и услышал, как на кухне смеётся моя внучка.

— Домой.

На этот раз ласточка не улетела.

Пропустили начало?