ЧАСТЬ 4

Но она ещё не знала, что самый важный звонок этой ночи уже поступил не мне…

Телефон Ханны зазвонил в больничной палате через минуту после моего ответа.

На экране высветился тот же неизвестный номер.

Ханна посмотрела на меня.

— Не бери.

— Почему?

— Потому что это не первый раз.

Она включила громкую связь.

— Ты ведь понял, Алексей, что твоя мать не шутит? — спросил тот же мужчина. — Приезжай один.

Ирина, стоявшая у окна, подняла палец к губам и показала на телефон. Она уже записывала разговор.

— Вы сейчас угрожаете беременной женщине? — спросила она.

В трубке повисла тишина.

— Кто это?

— Адвокат. Разговор записывается.

Связь оборвалась.

Через пять минут Ирина позвонила в полицию.

Мейсон сидел на стуле у стены и смотрел в пол.

— Я должен был остановить её раньше, — сказал он.

— Ты сегодня помог нам.

— Слишком поздно.

— Но всё-таки помог.

Он провёл ладонью по лицу.

— Голос принадлежит Роману Кравцу. Он работает на мать. Раньше он занимался её недвижимостью. Он привозил бумаги и следил, чтобы родственники не задавали лишних вопросов.

Ирина посмотрела на него.

— Вы готовы повторить это официально?

Мейсон кивнул.

— Да.

Через час Романа задержали возле склада. Он не приехал один: в машине нашли папку с копиями документов, запасной телефон и ключ от нашей квартиры.

Мать звонила мне одиннадцать раз.

На двенадцатый я ответил.

— Алексей, скажи им, что это недоразумение.

— Нет.

— Я твоя мать.

— Именно поэтому я слишком долго тебе верил.

— Ты разрушишь семью.

Я посмотрел на Ханну. Она спала, положив ладонь на живот. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, а рядом лежал её браслет с больничным номером.

— Семью разрушила не я, — сказал я.

Она начала плакать.

— Я просто хотела, чтобы ты остался моим сыном.

— Я и останусь. Но больше не буду твоим подчинённым.

Я отключил телефон.

На следующий день мать потребовала встретиться. Ирина настояла, чтобы разговор проходил в комнате для бесед при отделении полиции. Там стоял металлический стол, две камеры и пластиковый стул, который неприятно скрипел при каждом движении.

Мать вошла с адвокатом, но адвокат не сел рядом с ней.

— Я не могу представлять вас, если вы продолжаете скрывать документы, — сказал он.

— Ты мне обязан.

— Я обязан соблюдать закон.

Мать медленно повернулась к нему.

— Ты тоже против меня?

— Я против того, чтобы вы говорили о пожаре после того, как сами подожгли дом.

Ирина положила на стол распечатку записи.

— Вы узнаёте свой голос?

Мать не ответила.

Запись включили.

— Телефон уже заберут. И запомните: никаких следов. Мы скажем, что она устроила истерику за столом.

Слова разнеслись по комнате.

Я впервые услышал их не из памяти, а со стороны. И понял, что стоял в дверях всего несколько минут спустя, когда всё ещё мог остановить происходящее, но сначала спросил, почему испорчен ужин.

Мой голос на записи тоже прозвучал.

— Уберите от неё руки.

Мать закрыла лицо ладонью.

— Я была напугана.

— Нет, — сказала Ирина. — Вы были уверены, что вам всё позволено.

Вторую запись включили позже. На ней мать заставляла Ханну отправить сообщение о ребёнке. Потом показали результат генетического исследования.

Мать отвернулась.

— Я не признаю эту экспертизу.

— Вы сами оплатили её, — ответила Ирина. — Хотели использовать против Ханны, но лаборатория отправила копию заказчику и предполагаемому отцу.

Мейсон опустил голову.

— Я нашёл письмо в её почте. Она забыла удалить вложение.

После этого мать долго молчала.

Её лишили права приближаться к Ханне и ребёнку, а суд позже подтвердил запрет на вход в наш дом. Роману предъявили обвинение в угрозах и незаконном наблюдении. Мейсон дал показания и отказался от любых денег, которые мать обещала ему за молчание.

Но самым тяжёлым стало не это.

Через два дня я вернулся домой один.

В детской стояла кроватка, которую мы собирали по вечерам. На ручке висел маленький латунный колокольчик. Он не звонил. В комнате было пусто, хотя там лежали наши вещи.

На комоде я нашёл фотографию Ханны. Она улыбалась, прижимая к груди маленькие белые носки.

Я снял фотографию с рамки и положил в карман.

Потом вынес из дома коробку матери.

Она оставила там лишь один предмет — старую расписку о первом взносе, будто хотела доказать, что стены принадлежали ей сильнее, чем нам.

Я порвал её на четыре части.

Не из мести.

Просто потому, что больше не собирался жить внутри чужого долга.

Через три недели Ханна родила девочку.

Мы назвали её Елизаветой, в честь бабушки Ханны, которая умерла задолго до нашей свадьбы и никогда не позволяла никому говорить с женщинами жестоко.

Когда я впервые взял дочь на руки, она сжала мой палец так крепко, что я засмеялся сквозь слёзы.

— Она сердится, — прошептала Ханна.

— На кого?

— На весь мир.

— Тогда мы покажем ей, что мир бывает другим.

Мы переехали в маленькую квартиру на другом конце города. Там не было просторной столовой и дорогого буфета, зато утром в окна попадал свет, а соседи не знали ни моей матери, ни нашей семейной истории.

Я устроился в мастерскую по ремонту мебели. Каждый вечер возвращался домой с запахом дерева на руках. Ханна начала работать удалённо и раскладывала детские вещи по цветам, хотя Елизавета всё равно вытаскивала их из ящиков.

На холодильнике висел её первый рисунок.

Три кривые фигуры держались за руки. Над ними Ханна написала: «Мы дома».

В декабре выпал первый снег.

Елизавета спала в коляске у окна, а Ханна пила чай и смотрела, как белые хлопья исчезают на стекле.

— Ты иногда жалеешь, что не рассказал матери о родах? — спросила она.

Я долго молчал.

— Я жалею только, что так долго не слушал тебя.

— А если она изменится?

— Тогда это будет её путь. Но проходить его рядом с нашей дочерью она не будет.

В тот вечер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я продала дом. Половину денег могу отдать тебе. Давай начнём сначала. Я скучаю по внучке».

Следом пришло второе.