ЧАСТЬ 4

Перевод ушёл час назад, когда Габриэль стоял здесь.

На несколько секунд в пекарне стало так тихо, что я услышал, как в старом вентиляторе перескакивает одна и та же лопасть.

— Сколько? — спросил я.

— Почти всё, — ответила Даниэла. — Но деньги ушли не на счёт Габриэля.

— Куда?

Она подняла глаза.

— На счёт строительной компании.

Следователь, стоявший у двери, сразу достал телефон.

Габриэль уже сидел в машине, когда его остановили. Он повернул голову и увидел нас через стекло.

Я впервые заметил, что он постарел.

Не от раскаяния. От страха.

— Габриэль, — крикнул я.

Он опустил стекло.

— Ты ещё можешь всё вернуть, — сказал он. — Подпиши соглашение, и я объясню перевод технической ошибкой.

— Ты украл деньги из фонда Елены.

— Я спасал стоимость земли.

— Ты пытался уничтожить её последнее решение.

— А ты уничтожаешь свою семью из-за женщины, которую знаешь несколько месяцев.

Мариана стояла рядом со мной. Её рука была испачкана белой краской, и эта белая полоса проходила от запястья до большого пальца.

— Он ничего не разрушает, — сказала она. — Он впервые не убегает от правды.

Следователь попросил Габриэля выйти из машины.

Тот не вышел.

Тогда открылась другая дверь, и наружу вышел его собственный адвокат, вызванный им по телефону. Мужчина поправил очки, быстро прочитал бумаги и тихо сказал:

— Я не буду вас представлять.

Габриэль резко обернулся.

— Что?

— Я не беру дело, если вы скрыли от меня запись и поддельные документы.

— Ты работаешь на меня двадцать лет!

— Именно поэтому я знаю, когда вы врёте.

Габриэль снова посмотрел на меня.

— Маурисио, скажи им, что я ошибся. Всего одна подпись.

Я не ответил.

Он вышел из машины.

Через два дня мы сидели в комнате для допросов. На столе стоял маленький динамик, а напротив Габриэля — следователь, Даниэла и я.

Запись включили ещё раз.

Голос Елены наполнил холодную комнату.

«Если Габриэль скажет, что я была согласна на продажу, не верь ему».

Габриэль слушал, опустив руки на колени.

Когда запись закончилась, следователь спросил:

— Вы узнаёте свой голос на предыдущей встрече?

На экране показали запись с камеры из нотариальной конторы. Габриэль стоял рядом со мной после похорон и говорил:

«Он ничего не помнит. Дайте ему подписать. Через месяц вдовец сам поблагодарит нас за то, что мы избавили его от этой рухляди».

Я слушал собственные ответы со стороны.

На записи я был бледным, молчаливым и растерянным. Габриэль говорил за меня, объяснял, подсовывал бумаги, обещал, что всё делается ради Даниэлы.

Но страшнее всего было услышать его голос, когда он остался один в коридоре.

«Сначала заберём землю. Потом он сам отдаст компанию».

Габриэль закрыл глаза.

— Я не знал, что камера работает.

Следователь посмотрел на него.

— Но вы знали, что говорили.

В тот день Габриэля задержали за подделку документов, мошенничество и хищение средств фонда. Банк заморозил перевод. Суд позже вернул деньги, а строительной компании запретили начинать любые работы на участке.

Я не присутствовал на заседании, когда ему огласили решение.

Мне не хотелось видеть, как он падает.

Мне было достаточно того, что я больше не падал вместе с ним.

Через неделю пекарня снова наполнилась шумом.

Даниэла приехала рано утром, принесла коробку с инструментами и сказала:

— Я не знаю, как извиняться за то, что поверила ему.

— Ты была напугана.

— Я обвинила тебя.

— Ты пыталась меня защитить.

— Иногда защита похожа на предательство.

Я обнял её. Впервые после смерти Елены мы плакали не по отдельности, а вместе.

Мариана в это время красила оконные рамы. Она не вмешивалась, только тихо напевала мелодию, которую услышала в детстве от Терезы.

Через месяц мы открыли пекарню.

Стену с отметками оставили нетронутой. Рядом поставили маленькую табличку: «Здесь хранятся не сантиметры, а годы».

На первой полке стояла фотография Елены и Терезы. Они смеялись, сидя на подоконнике, ещё молодые, в белых передниках и с мукой на волосах.

Я долго не мог смотреть на эту фотографию.

Потом научился.

В пустой комнате наверху осталась только одна вещь Елены — её красный шарф с вышитой золотой звёздочкой. Я нашёл его на спинке стула в день, когда мы привезли домой её одежду. Раньше я не мог к нему прикоснуться.

Теперь повесил его возле двери.

Не как святыню.

Как часть дома.

Через три месяца Даниэла спросила меня за завтраком:

— Ты счастлив?

Я посмотрел на Мариану. Она стояла у печи и спорила с поставщиком о количестве корицы.

— Я живой, — ответил я.

Даниэла улыбнулась.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас почти одно.

Она взяла кусочек тёплого хлеба.

— Мама бы её полюбила.

— Она уже любила её, — сказал я. — Просто знала раньше нас.

Мариана услышала и обернулась.

— Что именно знала?

— Что ты не даёшь мне спокойно пить кофе.

— Тогда она была очень мудрой женщиной.

Мы рассмеялись.

Вечерами я работал за стойкой. У меня появились новые привычки: открывать окна до рассвета, проверять тесто ладонью, записывать заказы мелом на чёрной доске. По пятницам приходили дети из соседней школы и прикладывали ладони к стене, сравнивая себя с прежними отметками.

Одна девочка спросила:

— А кто здесь самый высокий?

— Пока неизвестно, — ответил я. — Но у тебя есть время догнать всех.

Первый снег выпал в ноябре.

Мариана вышла на крыльцо без пальто, подняла лицо к небу и сказала:

— Твоя Елена любила снег?

— Она любила первый снег. Говорила, что он делает город честнее.

— Тогда давай не будем заходить.

Мы стояли у пекарни, пока белые хлопья ложились на вывеску «Звезда».

В тот вечер пришло сообщение от Габриэля.

«Я признал вину. Деньги вернули. Я могу объяснить, почему так поступил. Ты обязан выслушать меня».

Я прочитал его дважды.