ЧАСТЬ 4

Я схватил телефон Мары.

— Адрес дома уже передали полиции?

— Да.

— Тогда мы едем туда.

— Ты не поедешь один, — сказала Мара.

— Я и не собирался.

Валерия стояла у фонтана, бледная, с размазанной тушью на щеках. Её серебристое платье, ещё час назад безупречное, теперь было забрызгано водой и лепестками.

— Бруно, подожди.

Я обернулся.

— Что?

Она смотрела на меня так, будто впервые увидела не удобного жениха, а человека, которого нельзя вернуть лаской.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснила. На записи.

— Я не знала, что отец пойдёт против тебя.

— Ты знала, что он собирается украсть мои деньги.

— Я думала, что после свадьбы всё изменится.

— Для кого?

Она не ответила.

Мара подошла ко мне и убрала накопитель во внутренний карман.

— Я остаюсь здесь с Раулем. Охрана не выпустит Валерию до приезда следователей.

— Я не преступница! — закричала Валерия.

— Тогда вам нечего бояться, — спокойно сказала Мара.

Я помог матери встать. Она всё ещё держала подарок, мокрый и помятый. Золотые звёзды на бумаге потемнели, а одна отвалилась и прилипла к её ладони.

— Оставь его, сынок, — сказала она. — Это всего лишь вещь.

— Нет, мама. Это твой подарок мне.

— Я хотела подарить его тебе до начала праздника.

— Теперь подаришь.

Мы вышли через боковую дверь. Впервые за вечер я услышал дождь, настоящий, плотный, шумящий по кронам апельсиновых деревьев.

Через восемь минут мы были в машине.

Телефон Валерии начал звонить ещё до того, как я выехал на проспект. Она не отвечала. Потом пришло сообщение от Виктора.

«Ты пожалеешь, если разрушишь семью».

Через минуту второе.

«Твоя мать будет первой».

Мара переслала сообщения следователю.

— Он уже нервничает, — сказала она.

— А если он действительно добрался до дома?

— Тогда его ждёт не только обвинение в финансовом преступлении.

Я крепче сжал руль.

— Главное, чтобы мама была в безопасности.

— Она будет. Ты впервые сделал правильную вещь не ради денег, а ради неё.

У дома нас встретили две полицейские машины. Дверь была выломана, замок валялся на ковре, а в коридоре стояла соседка, прижимая к груди маленькую собаку.

— Где они? — спросил я.

— Ушли через задний двор, — ответил полицейский. — Ваша мать заперлась в мастерской. Она цела.

Я ворвался внутрь.

Мать сидела у швейного стола. Перед ней лежала коробка с нитками, старые ножницы и фотографии отца. Она не плакала. Только держала в руках кухонный нож, который, увидев меня, сразу положила на стол.

— Они искали документы, — сказала она.

— Не нашли?

— Нет. Я спрятала их там, где ты в детстве прятал свои машинки.

— Под половицей?

Она кивнула.

Мы подняли доску и достали жестяную коробку. В ней лежали оригиналы переводов, старые расписки и письмо, написанное рукой Виктора.

Но главным доказательством оказался не этот документ.

В коробке лежал второй телефон.

— Это откуда? — спросил я.

Мать посмотрела на Мaру.

— Рауль передал его мне неделю назад. Он сказал, что в нём есть записи разговоров Валерии.

Я включил устройство.

На первой записи Валерия говорила с отцом за два дня до помолвки.

— Если Бруно откажется подписывать, я скажу, что он ударил меня, — произнесла она. — После скандала он будет слишком напуган, чтобы спорить.

Голос Виктора ответил:

— Только не трогай его мать раньше времени. Нам нужна её подпись на доверенности.

Мать закрыла лицо руками.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна, но теперь это была не беспомощность. Это было ясное понимание: они сами оставили следы на каждом шаге.

Через час в дом приехала следовательница.

Она прослушала записи, изучила документы и сказала:

— Мы объявляем Виктора Кастаньеду и Валерию Кастаньеду подозреваемыми в мошенничестве, вымогательстве и подделке финансовых документов. Завтра состоится первое заседание по мере пресечения.

Мать тихо спросила:

— Их посадят?

— Это решит суд.

Я взял её за руку.

— Нам не нужно желать им тюрьмы, мама. Нам нужно перестать их спасать.

На следующий день Валерия позвонила мне из кабинета своего адвоката.

Я включил громкую связь, но не сказал ни слова.

— Бруно, — плакала она, — я уволила отца из управления. Я могу вернуть всё. Деньги, украшения, даже дом. Только отзови заявление.

— Деньги уже заморожены.

— Тогда скажи, что записи поддельные.

— Они настоящие.

— Ты любил меня.

Я посмотрел на мать. Она стояла у окна и развешивала на верёвке мокрое платье.

— Я любил женщину, которой ты притворялась.

— Мы можем начать сначала.

— Нет.

— Ты даже не дашь мне объясниться?

— Ты объяснилась в тот вечер. Сначала у фонтана. Потом на записи.

Она замолчала.

Я отключил телефон.

Через неделю в суде Валерия услышала собственные слова со стороны. Прокурор включил запись в маленьком зале с деревянными панелями. На ней её голос спокойно произносил: «Если Бруно откажется подписывать, я скажу, что он ударил меня».

Валерия сидела рядом с адвокатом.

Когда запись закончилась, она прошептала:

— Это не я.

Следовательница повернулась к ней.

— Ваш голос подтверждён экспертизой.

— Я была напугана.

— На записи вы смеялись.

Валерия опустила голову.

Я сидел в последнем ряду рядом с матерью. Она надела то самое синее платье, высушенное и аккуратно выглаженное. На запястье ещё оставалась тонкая красная полоса.

Виктора взяли под стражу до суда. Валерию отпустили под залог, но ей запретили приближаться к моей матери и распоряжаться счетами группы. Несколько месяцев длились проверки, допросы и заседания.

В итоге суд признал Виктора виновным в мошенничестве, подделке документов и вымогательстве. Валерия получила срок за соучастие и возмещение ущерба. Доверительное управление было окончательно отменено, а деньги вернулись на благотворительный счёт, который я создал для женщин из района, где выросла моя мать.

Я не присутствовал на оглашении приговора.

Мне больше не нужно было видеть, как они падают.

Через три месяца после помолвки мы с матерью переехали в небольшой дом в Койоакане. Там был двор с лимонным деревом, узкая кухня и мастерская, где она снова начала шить.

По утрам я ездил в центр и работал в новой компании, которую создал вместе с Марой. Мы помогали владельцам небольших мастерских защищаться от мошенников и незаконных долгов.

Мать смеялась, что я впервые стал заниматься делом, о котором можно говорить за ужином, не пряча телефон под салфеткой.

В один воскресный день она позвала меня в мастерскую.

На столе лежала деревянная коробка.

— Открой, — сказала она.

Внутри были те самые старые карманные часы моего отца. У них треснуло стекло, а стрелки остановились на без десяти семь — времени, когда его не стало.

— Я отнесла их мастеру, — сказала мать. — Он заменил механизм, но стекло оставил. Ты ведь любишь, когда вещи хранят память.

Часы пошли.

Тик. Тик. Тик.

Я долго слушал этот звук.

— Что ты хотел подарить мне в ту ночь? — спросила мать.

Я достал из шкафа мокрую, высушенную и аккуратно разглаженную упаковку с золотыми звёздами. Бумага была вся в складках, но я не выбросил её.

— Эти часы.

— Почему не открыл сразу?

— Потому что тогда вокруг было слишком много шума.

Она улыбнулась.

— А теперь?

Я посмотрел в окно. На стекле лежал первый снег. Для Мехико это было почти чудом: редкие белые крупинки таяли на листьях лимонного дерева.