Я вошла на кухню миллионера в день, когда его дочь перестала есть, но хозяин внезапно побледнел

В тот день, когда я впервые вошла в особняк Вильянуэва, хозяин запер свою дочь в комнате и приказал никого к ней не пускать.

— Мисс Исабела не ела одиннадцать дней, — прошептала госпожа Консуэло, стоя у мраморной кухонной стойки. — Врачи сказали, что если она не начнёт есть на этой неделе, спасти её уже не удастся.

Я держала в руках чистое кухонное полотенце и смотрела на кастрюлю с остывшим бульоном. Вокруг блестели медные кастрюли, пахло розмарином и дорогим средством для полировки, но в доме стояла такая тишина, будто здесь уже прошли похороны.

— А господин Родриго? — спросила я.

Консуэло отвела взгляд.

— Делает всё, что может.

— Это не ответ.

Её пальцы сжали край фартука.

— Он нанял лучших врачей. Но Исабела никого к себе не подпускает. Даже отца.

В двадцать шесть лет я не привыкла спорить с богатыми людьми. Мне нужны были деньги, потому что после смерти матери остались долги и пустая квартира на окраине. Но я всегда умела замечать то, что другие предпочитали не видеть. Например, что госпожа Консуэло произносила слово «врачи» так, словно не доверяла ни одному из них.

Мне показали первый этаж, кладовую и список блюд, составленный диетологом. На холодильнике висел белый лист с печатями, временем приёма пищи и примечанием: «Не задавать вопросов пациентке». Рядом лежала маленькая деревянная ложка с треснувшей ручкой. На ней были выжжены буквы «И. В.». Я почему-то запомнила её сразу.

— И главное, — сказала Консуэло, — не заходите в восточное крыло.

— Почему?

— Потому что так велел господин.

В три часа дня я услышала звук колёс и вышла в холл. Исабела сидела у высокого окна в чёрном кресле. Ей было около семнадцати, хотя болезненная худоба делала её моложе. Длинные волосы падали на плечи, губы пересохли, а на запястье виднелся пластырь после капельницы.

Я остановилась в дверях.

— Простите, — сказала она, не поворачивая головы. — Я ничего не буду есть.

— Я ещё ничего не предложила.

Она впервые посмотрела на меня. Глаза были огромными и настороженными.

— Все сначала предлагают еду. Потом зовут врача. Потом мой отец начинает кричать.

— А если я просто сяду рядом?

— Тогда отец уволит вас.

— Возможно.

На её губах едва заметно дрогнула тень улыбки. Но тут за моей спиной раздался тяжёлый голос:

— Валентина, выйдите.

Родриго Вильянуэва стоял на лестнице. Высокий, в безупречном костюме, с лицом человека, который давно не спал. В руке он держал телефон, а другой рукой так крепко сжимал перила, что побелели суставы.

— Я попросил не приближаться к моей дочери.

— Я только поздоровалась.

— Здесь не место для самодеятельности.

Исабела вздрогнула от его голоса. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Она боится вас, — сказала я.

В холле стало так тихо, что я услышала, как в настенных часах перескочила стрелка.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что она боится.

Консуэло резко втянула воздух.

Родриго спустился на две ступени. Его лицо стало жёстким.

— Вы здесь первый день.

— А она боится вас каждый день.

Он хотел ответить, но Исабела вдруг побледнела и схватилась за подлокотник. На тумбочке рядом с ней стоял стакан воды и маленькая белая баночка без этикетки.

Я подошла ближе.

— Исабела, у вас кружится голова?

— Не трогайте баночку, — резко сказал Родриго.

Слишком резко.

Я посмотрела на него, потом на баночку. От неё исходил слабый горький запах, похожий на запах раздавленных косточек абрикоса. В тот момент я ещё не знала, что именно эта баночка заставит меня нарушить все правила особняка.

Родриго повернулся к Консуэло.

— Уведите её на кухню.

— Но господин…

— Немедленно.

Я уже сделала шаг назад, когда Исабела едва слышно прошептала:

— Ночью он приходит не один.

Родриго замер.

В его руке дрогнул телефон.

А потом он запер дверь восточного крыла и приказал охране обыскать мою сумку…

ЧАСТЬ 2

А потом он запер дверь восточного крыла и приказал охране обыскать мою сумку…

Охранник по имени Мартин вытряхнул на кухонный стол мою расчёску, кошелёк, связку ключей и фотографию матери. Фотография упала лицом вниз, и от этого мне стало больнее, чем от самого обыска.

— Я ничего не брала, — сказала я.

— Это стандартная процедура, — ответил Родриго.

— Стандартная процедура начинается после того, как новая работница замечает странную баночку?

Он посмотрел на меня холодно.

— Вы слишком много говорите.

— А вы слишком боитесь простых вопросов.

Консуэло встала между нами.

— Господин, девушка только начала работать.

— Тогда пусть научится молчать.

Мартин нашёл в кармане моего фартука сложенную салфетку. Я забыла, что положила туда деревянную ложку с треснувшей ручкой, когда убирала холл. Родриго мгновенно вырвал её у него.

— Где вы это взяли?

— На тумбочке у кресла Исабелы.

Он перевернул ложку и увидел выжженные буквы.

— Это принадлежит моей дочери.

— Поэтому я и хотела вернуть её.

Родриго сжал ложку так, будто собирался сломать.

— Увольте её.

— Нет, — неожиданно сказала Исабела.

Она стояла в дверях, держась за ручку кресла. Лицо было белым, но голос звучал твёрдо.

— Она остаётся.

— Исабела, вернись в комнату.

— Ты не можешь увольнять всех, кто слышит правду.

Глаза Родриго потемнели.

— Кто тебе это сказал?

— Никто. Я сама слышу.

Он сделал шаг к ней, и девушка попятилась. Колесо кресла ударилось о стену. Внутри меня поднялась знакомая тревога — та самая, которую я чувствовала в больнице, когда моя мать уже не могла говорить, а врачи продолжали повторять, что всё под контролем.

Я поставила ладонь на спинку кресла.

— Не подходите.

Родриго повернулся ко мне.

— Вы забываетесь.

— Нет. Я вспоминаю.

Вечером, в семь часов, я нашла госпожу Консуэло в прачечной. Она складывала белые полотенца, но каждое складывала заново, лишь бы не смотреть мне в глаза. В углу гудела сушильная машина, а на её металлической дверце дрожало отражение лампы.

— Что происходит ночью? — спросила я.

— Вам лучше не знать.

— Исабела сказала, что господин Родриго приходит не один.

Консуэло уронила полотенце.

— Она уже давно говорит странные вещи.

— Она больна или напугана?

— Иногда это одно и то же.

Я достала из кармана маленький пакетик с остатками остывшего бульона. Я взяла его после того, как заметила, что Исабела отказалась даже от воды, которую ей принесли из той же кухни.

— Я работала помощницей медсестры, — сказала я. — Недолго, но достаточно, чтобы знать: у лекарств не должно быть запаха горьких косточек.

Консуэло побледнела.

— Вы не понимаете, с кем связываетесь.

— Тогда объясните.

Она оглянулась на дверь.

— Три месяца назад умерла мать Исабелы. После этого господин Родриго подписал бумаги о продаже семейной клиники. Исабела пыталась ему помешать. Через неделю у неё начались приступы, потом она перестала есть.

— Вы думаете, он отравляет её?

— Я думаю, что в этом доме никто не говорит всей правды.

В половине одиннадцатого я услышала скрип двери восточного крыла. Я стояла в тёмном коридоре босиком, чтобы не стучать каблуками по мрамору. В руках держала старый поднос, под которым спрятала телефон с включённой записью.

Родриго вошёл в комнату Исабелы вместе с женщиной в бежевом пальто. Я узнала её: это была Клара, его новая жена и владелица фармацевтической компании.

— Она не подписала, — сказала Клара.

— Подпишет, когда поймёт, что другого выхода нет.

— А если не доживёт?

Несколько секунд никто не отвечал.

Потом Родриго произнёс:

— Тогда всё перейдёт мне.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Но в этот момент поднос выскользнул из моей руки и с грохотом упал на пол. Дверь распахнулась. Родриго увидел телефон, бросился ко мне и успел схватить его раньше, чем я спрятала запись.

— Вы понятия не имеете, что только что сделали, — прошептал он.

Клара улыбнулась.

— Теперь она тоже станет проблемой.

Родриго поднял телефон к свету. На экране мигнуло уведомление о переданном файле. Он ещё не знал, что запись уже ушла человеку, которому доверяла мать Исабелы…

ЧАСТЬ 3

Родриго поднял телефон к свету. На экране мигнуло уведомление о переданном файле. Он ещё не знал, что запись уже ушла человеку, которому доверяла мать Исабелы…

Утром в восемь часов в особняк приехал адвокат Эстебан Ривера. Он вошёл через главный холл, положив на стол кожаную папку. На его пальце блестел тяжёлый перстень, а под глазами лежали тёмные круги.

— Господин Вильянуэва, вы обещали не трогать девочку до моего приезда, — сказал он.

— Она наняла новую служанку, которая шпионит за мной.

— Я не служанка, — перебила я. — И я не шпионю. Я пыталась спасти Исабелу.

Клара усмехнулась.

— От чего? От заботы отца?

В этот момент Консуэло внесла поднос. На нём стояли чашка чая, стакан воды и та самая белая баночка. Её рука дрожала, но она поставила всё точно перед адвокатом.

— Это лекарства Исабелы, — сказала она. — Я хранила их в кухонном шкафу.

Родриго резко повернулся.

— Консуэло, замолчите.

— Я молчала три месяца.

Эстебан открыл папку.

— Вчера вечером я получил сообщение от доктора Марианы Вильянуэвы.

— Моя жена умерла, — процедил Родриго.

— Её адвокат успел отправить мне медицинские записи за час до смерти.

Он вынул прозрачный пакет с двумя пробирками.

— В одной содержится лекарство, которое Исабеле назначили. В другой — образец из баночки, которую вы давали ей последние одиннадцать дней.

Клара отступила.

— Это абсурд.

— Тогда вам нечего бояться, — спокойно ответил Эстебан.

В дверь вошла Исабела. Она держалась за стену, но не позволила никому помочь ей. На ней была широкая тёмная кофта, а на шее висел медальон матери.

— Скажите им, — произнесла она.

Родриго побледнел.

— Исабела, ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Я понимаю, что после каждой таблетки мне становилось хуже. Я понимаю, что мама перед смертью сказала: «Не подписывай бумаги, пока не поговоришь с Эстебаном». И я понимаю, что ты каждую ночь приходил не один.

Эстебан включил запись на своём телефоне.

В комнате прозвучал голос Родриго:

— Она подпишет, когда поймёт, что другого выхода нет.

Потом голос Клары:

— А если не доживёт?

И ответ:

— Тогда всё перейдёт мне.

Тишина после записи была страшнее самой фразы.

Родриго смотрел на телефон, словно не узнавал собственный голос.

— Это смонтировано, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Файл сохранился с отметкой времени и передался доктору Мариане. Кроме того, камера в коридоре записала, как вы вошли в комнату.

— Вы не могли получить доступ к камерам.

— Я не получала. Доступ уже был у вашей жены.

Эстебан достал ещё один документ.

— Лаборатория подтвердила наличие вещества, вызывающего слабость, тошноту и отказ от пищи. При длительном приёме оно поражает сердце.

Клара закрыла рот рукой.

Исабела посмотрела на отца.

— Ты хотел, чтобы я умерла ради клиники?

Родриго сделал к ней шаг.

— Я хотел защитить семью.

— От кого?

Он не ответил.

Снаружи взвыла сирена. Мартин распахнул дверь, но на пороге стояли не полицейские. Там были двое сотрудников службы опеки и врач в белом халате.

— Исабелу нужно немедленно доставить в больницу, — сказал врач. — Но прежде она должна подписать согласие на лечение.

Эстебан положил документ на стол.

Исабела взяла ручку, однако Родриго внезапно выхватил папку и бросился к лестнице.

— Он уходит! — крикнула Консуэло.

Я увидела, как из папки выпал маленький конверт с гербом клиники. Родриго схватил его, но телефон в его кармане зазвонил.

Он ответил, и лицо его изменилось.

— Что значит, Мариана оставила ещё одно распоряжение? — прошептал он.

Мы все услышали голос на линии:

— Если вы сейчас не передадите Исабеле документы, наследство автоматически перейдёт в фонд защиты пациентов. И, господин Вильянуэва, там есть видеозапись, о которой вы ещё не знаете…