ЧАСТЬ 4

— Проданной? — переспросил я.

Павел не ответил сразу. Он смотрел на страницу так, будто надеялся, что буквы сами исчезнут.

— Ваша мать подала заявление о срочной продаже квартиры как представитель владельца, — сказал он наконец. — Покупатель уже внёс задаток.

— Но я не давал согласия.

— Именно поэтому я приехал сюда.

Елена забрала документ и положила его рядом с накопителем.

— Сделка будет приостановлена сегодня же. Но нам нужно ваше письменное заявление и образцы подписи.

Я подписал бумаги, чувствуя, как перо царапает кожу на пальце. В этот момент телефон завибрировал.

Мать звонила снова.

Я включил громкую связь.

— Давид, ты совсем сошёл с ума? — закричала она. — Ты отправил полицию в наш отель!

— Я отправил туда следователя по делу о краже.

— Это семейные деньги!

— Ты взяла их без разрешения.

— Мы потратили их ради семьи.

— На украшения Хлои и номер с видом на океан?

На другом конце стало тихо.

Потом мать заговорила гораздо тише:

— Если ты продолжишь, Майя останется одна. Она разрушит тебе жизнь.

Я посмотрел на Елену. Она включила запись, которую принесла на планшете.

Из динамика прозвучал голос моей матери:

— Пусть поплачет. Когда Давид увидит измученную Майю, он сам отправит её к сестре.

Слова, сказанные в нашей кухне, теперь звучали в кабинете следователя. Чётко. Спокойно. Без возможности спрятаться за ложью о плохом самочувствии или семейном недоразумении.

Мать услышала собственный голос.

— Это вырвано из контекста, — прошептала она.

— Нет, — ответил я. — Это ты сказала.

— Давид…

— Больше не звони мне.

Я отключил разговор.

Павел медленно закрыл папку.

— Я отказываюсь представлять вашу мать, — сказал он. — После этих материалов я не могу утверждать, что не знал о подделке.

Впервые за несколько дней я почувствовал не злость, а усталость.

Елена сообщила, что полиция направила в отель сотрудников. Мать, Хлоя и Марк попытались выехать до их прибытия, но банковские карты уже были заблокированы, а автомобиль числился в материалах проверки. На стойке регистрации Марк кричал, что его незаконно удерживают. Хлоя плакала и требовала вызвать отца.

Никто не приехал.

Отец умер много лет назад.

А я больше не собирался быть человеком, который спасает всех от последствий их поступков.

К вечеру второго января следователь подтвердил: подпись на заявлении о продаже квартиры была подделана. Камеры зафиксировали, как Марк фотографировал мою доверенность, а затем отправлял документы посреднику. Мать и Марк получили обвинения в мошенничестве, присвоении средств и создании опасных условий для младенца. Хлоя согласилась дать показания, потому что поняла: семья, которой она прикрывалась, больше не сможет защитить её.

Она позвонила мне из комнаты для бесед.

— Давид, я не хотела, чтобы всё зашло так далеко.

— Но ты взяла деньги.

— Мама сказала, что ты обязан нам.

— Я был обязан только своему сыну.

Хлоя заплакала.

Я не стал кричать. В этом уже не было смысла.

Через неделю Майю и Лиама выписали. Дома нас встретила тишина. Я включил отопление, поставил новую люльку возле окна и заполнил холодильник продуктами. На дверце всё ещё висела та самая прищепка в виде жёлтого домика. Я долго не мог её снять.

Майя заметила мой взгляд.

— Ты можешь выбросить её.

— Могу.

— Но не хочешь?

Я покачал головой.

— Она напоминает мне, что я наконец увидел правду.

Через три месяца суд назначил компенсацию Майе и Лиаму. Квартиру вернули под мой контроль, а доверенность аннулировали. Мать получила условный срок с обязательным возмещением ущерба, Марк — реальный срок за подделку документов и мошенничество. Хлоя признала вину и вернула свою часть денег.

Я не праздновал.

В тот день я просто купил Майе новые занавески и отвёз Лиама в парк.

Мы переехали в небольшой дом на окраине города. Я сменил работу, чтобы больше не проводить недели в командировках. По утрам варил кофе, проверял температуру в детской и записывал в блокнот, сколько раз Лиам проснулся ночью.

Майя начала работать удалённо и постепенно снова стала смеяться. Иногда она всё ещё просыпалась от каждого шороха. Тогда я брал её за руку.

— Ты дома, — говорил я.

— Ты тоже.

Через полгода Лиам сделал первые шаги. Он шёл по коридору, держась за стену, а потом отпустил ладонь и упал на мягкий ковёр.

Майя рассмеялась так громко, что я забыл о телефоне, который в этот момент зазвонил.

На экране был неизвестный номер.

Я ответил.

— Давид, это мама, — сказала она. — Я изменилась. Я всё поняла. Дай мне увидеть внука.

Я стоял у окна. За стеклом шёл первый снег.

— Я не запрещаю тебе просить прощения, — ответил я. — Но ты больше не получишь доступа к нашему дому.

— Ты мой сын.

— Да. Но я отец Лиама.