В первую ночь муж запер дверь и потребовал подчинения, но через минуту его самоуверенная улыбка исчезла

В тот момент, когда мой новый муж запер дверь спальни, я поняла, что вышла замуж не за человека, а за собственный страх.

— Теперь ты должна вести себя как моя жена, — сказал дон Эрнесто Сальгадо.

Он произнёс это почти спокойно, будто напоминал мне о пункте договора. На его пальцах блестели тяжёлые золотые перстни, а от белой рубашки пахло дорогим табаком, текилой и сладкими духами, которыми он облился перед гостями. Ему было семьдесят пять. Мне — двадцать.

За дверью ещё звучала музыка. Внизу, в огромном зале особняка в Лас-Ломас, сто человек поднимали бокалы за наш брак. Несколько часов назад там пели музыканты, официанты разносили шампанское, а женщины в бриллиантах улыбались мне так, будто я была редкой вещью на витрине.

Я отступила к кровати.

— Дон Эрнесто, я не готова.

— Ты была готова, когда поставила подпись.

— Я подписала бумаги, потому что вы обещали помочь моей матери.

Его лицо изменилось. Улыбка стала тонкой и холодной.

— Не заставляй меня напоминать, сколько долгов оставил твой отчим.

При этих словах у меня внутри всё сжалось. В кармане свадебного платья лежала маленькая медная заколка в форме ласточки. Мама подарила её мне перед церемонией и прошептала: «Если станет страшно, держи её в ладони. Ты всегда найдёшь дорогу домой».

Я стиснула заколку так сильно, что острый край впился в кожу.

Утром я ещё надеялась, что смогу пережить этот день. Рохелио, мой отчим, уверял, что после свадьбы Эрнесто оплатит мамину операцию, закроет карточные долги и больше никогда нас не тронет. Но я знала: за обещаниями этого человека всегда стояла цена.

Он увидел мою фотографию в доме Рохелио и решил, что может купить мою жизнь вместе с его долгами.

На празднике он даже не скрывал этого.

— Я снова получил всё, чего хотел, — сказал он, поднимая бокал.

Я заметила, как два его партнёра переглянулись у фонтана.

— Старик приобрёл молодость, — усмехнулся один.

— А девочка приобрела наследство, — ответил другой.

Я сделала вид, что не слышу. Тогда ко мне подошёл мальчик лет восьми, сын кого-то из работников, и молча протянул сложенный листок.

— Это вам передали, — сказал он.

Я развернула бумагу. Там было написано: «ОТМЕНИТЕ ПРАЗДНИК. ЕСЛИ ОН ОСТАНЕТСЯ С НЕЙ ДО УТРА, ТО НЕ ДОЖИВЁТ ДО РАССВЕТА».

Я подняла глаза, но мальчик уже исчез среди гостей.

Эрнесто вырвал листок из моей руки.

— Кто это написал?

— Не знаю.

— Ты прекрасно знаешь.

Он разорвал бумагу на мелкие кусочки, бросил их в бокал и одним глотком выпил текилу. Но я увидела, как дрогнули его пальцы.

Через три часа он потащил меня наверх. В спальне горели свечи, на покрывале лежали белые лепестки, а на прикроватной тумбе стоял хрустальный графин с водой.

— Сними платье, — приказал он.

— Нет.

Его рука легла на молнию у меня на спине.

— Ты моя жена.

Я закрыла глаза и почувствовала, как медная ласточка режет ладонь. Эрнесто дёрнул ткань вниз, но внезапно замер.

— Что?.. — выдохнул он.

Он схватился за левую сторону груди. Затем его левая рука безвольно повисла, колено подломилось, и он рухнул на ковёр, задев столик. Хрустальный графин покачнулся.

Я стояла над ним, не в силах пошевелиться.

— Дон Эрнесто?

Он попытался ответить, но из горла вышел только хрип.

Внизу продолжала играть музыка. Никто не слышал, как я бросилась к телефону.

А когда я открыла дверь и закричала о помощи, в коридоре уже стоял человек, которого я меньше всего хотела видеть в ту ночь. Он смотрел не на Эрнесто, а на разбитый бокал у его ноги, и медленно тянулся рукой к лежавшей рядом папке…

ЧАСТЬ 2

Его пальцы почти коснулись папки, когда я встала между ним и ковром.

— Не трогайте это!

Рохелио остановился. На нём был тот же праздничный костюм, но галстук висел набок, а от дыхания пахло спиртным.

— Я хотел помочь, Валерия.

— Тогда вызывайте скорую.

— Уже вызвали.

— Кто?

Он посмотрел на лежавшего Эрнесто.

— Твоя новая семья.

Через десять минут спальня наполнилась чужими голосами, запахом резины и холодным светом переносных фонарей. Парамедики проверяли пульс, задавали вопросы, разрезали рукав рубашки Эрнесто. Я стояла у стены, всё ещё сжимая медную ласточку в ладони.

— Что он пил? — спросила женщина в форме.

— Текилу. Возможно, шампанское.

— Вы видели, кто подавал ему бокал?

Я вспомнила мальчика, записку, дрожь в руке Эрнесто.

— Нет.

Рохелио вмешался:

— Она была напугана. Ничего не знает.

Я резко повернулась к нему.

— Не говори за меня.

Он побледнел, но тут же опустил глаза.

В больнице Санта-Мария меня оставили в коридоре возле отделения неотложной помощи. На белом пластиковом стуле застрял кусочек кружева от моего платья. Я смотрела на него и думала, что ещё утром мечтала только о том, чтобы моя мать проснулась после операции. Теперь мой муж лежал за закрытой дверью, а я не знала, будет ли он жив.

В половине третьего ночи ко мне подошёл врач.

— У него кровоизлияние в мозг. Состояние тяжёлое.

— Он умрёт?

— Мы делаем всё возможное. Но в анализах обнаружено вещество, которого не должно быть в его крови.

— Я его не отравляла.

— Я этого не говорил.

— Но все подумают именно так.

Врач посмотрел на моё платье, на след крови от заколки и тихо ответил:

— Тогда вам лучше вспомнить каждую минуту вечера.

К рассвету Рохелио исчез. Его телефон был выключен. А ещё через несколько часов ко мне приехал адвокат Эрнесто, Октавио Нери, человек с гладкими волосами и серебряной ручкой в нагрудном кармане.

— Вы должны подписать заявление, что не претендуете на управление делами до выздоровления мужа.

— Почему я должна его подписывать?

— Потому что вы слишком молоды и эмоционально нестабильны.

— Я его жена.

— Именно поэтому вам лучше не вмешиваться.

Он положил передо мной документы. На последней странице уже стояла моя фамилия, напечатанная мелкими буквами.

Я не взяла ручку.

— Кто распорядился подготовить это?

Октавио улыбнулся.

— Временный управляющий.

— Эрнесто не назначал управляющего.

— Теперь назначил.

Я посмотрела на дату. Распоряжение было подписано за два дня до свадьбы.

В тот же день с банковских счетов Эрнесто начали уходить огромные суммы. Потом выяснилось, что три его отеля выставлены на продажу, а на компанию оформлены кредиты, о которых не знали даже директора. Кто-то действовал быстро, уверенно и без единой ошибки.

Я позвонила Октавио.

— Вы знали об этих переводах?

— Не задавайте вопросов, ответы на которые вам не понравятся.

— А если я задам их полиции?

В трубке стало тихо.

— Тогда полиция начнёт с вас.

Вечером я вернулась в особняк за документами матери. В спальне всё убрали. Ковёр почистили. Разбитого бокала не было. Только на полу возле кровати остался маленький осколок, спрятавшийся под ножкой тумбы.

Я подняла его салфеткой и вдруг заметила на зеркале тонкую царапину. Она складывалась в одну букву: «Р».

В этот момент за моей спиной щёлкнул замок.

Я обернулась. В дверях стоял человек, которого считала единственным союзником, а в его руке была папка с печатью нотариуса. Он закрыл дверь и сказал:

— Теперь вы узнаете, кому на самом деле была нужна эта свадьба…

ЧАСТЬ 3

— Теперь вы узнаете, кому на самом деле была нужна эта свадьба, — повторил Октавио.

Я отступила к окну. За стеклом моросил дождь, а в саду горели включённые на ночь фонари.

— Где Рохелио?

— В безопасности.

— От кого?

— От людей, которые уже поняли, что он сделал.

Октавио положил папку на кровать, но не открыл её. На обложке стояла нотариальная печать, а рядом — дата, поставленная за два дня до свадьбы.

— Эрнесто подписал доверенность на управление всеми активами, — сказал он. — Но произошло это не в кабинете нотариуса.

— Где же?

— В больнице.

У меня пересохло во рту.

— Он был здоров два дня назад.

— По документам — да. Но подпись была поставлена рукой человека, который не мог ясно понимать происходящее.

Он наконец раскрыл папку. Внутри лежали копии договоров, банковские поручения и фотографии с камеры наблюдения.

На первой фотографии я увидела Рохелио. Он входил в кабинет Эрнесто ночью. На второй — Октавио передавал ему небольшой флакон. На третьей — они стояли возле бара в гостинице, где проходила наша свадьба.

Я почувствовала, как холод поднимается от пальцев к плечам.

— Это невозможно. Рохелио говорил, что Октавио ему угрожает.

— Он говорил то, что было выгодно в данный момент.

Октавио достал из папки распечатку лабораторного анализа.

— В крови Эрнесто нашли вещество, вызывающее резкое повышение давления и нарушение свёртывания. Доза не была смертельной. Она должна была сделать его беспомощным.

— А затем вы собирались забрать его деньги.

— Не я. Рохелио.

Он передал мне ещё один документ. На нём стояли подпись Рохелио и номера счетов, куда должны были уйти деньги после продажи отелей.

— Он хотел свалить всё на вас, — продолжил Октавио. — Записка должна была заставить всех думать, что опасность исходила от вас или от кого-то, кто ревновал Эрнесто. После инсульта вы стали бы удобной подозреваемой, а он получил бы доступ к наследству.

— Но вы помогали ему.

— Я пытался остановить его, когда понял, что он пошёл слишком далеко.

Я рассмеялась, хотя мне хотелось плакать.

— Вы пытались остановить его, переводя деньги на подставные компании?

Октавио замолчал.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и вошла женщина в форме с двумя сотрудниками полиции.

— Октавио Нери, вы задержаны по подозрению в мошенничестве и покушении на убийство, — сказала она.

Адвокат резко повернулся ко мне.

— Вы вызвали их?

— Нет.

Телефон в моей руке завибрировал. На экране был номер больницы.

Я ответила.

— Госпожа Мендоса, ваш муж пришёл в сознание, — сказал врач. — Он просит немедленно поговорить с вами. И утверждает, что знает, кто написал записку.

Я посмотрела на папку, на полицейских и на фотографию Рохелио.

— Я сейчас приеду.

Но прежде чем мы вышли, один из сотрудников поднял с кровати последний лист.

— Здесь есть ещё одна подпись.

Я взглянула на неё и перестала дышать.

Это была моя подпись.

Только я никогда не подписывала этот документ. А внизу стояло условие, которое превращало меня из свидетельницы в главную наследницу…