ЧАСТЬ 4

…Я бросился к двери первым.

В коридоре пахло воском, мокрой шерстью и старой бумагой. Пристав попытался преградить мне путь, но мужчина из службы внутренней безопасности показал удостоверение.

— Отойдите.

Мы побежали по лестнице.

Отец шёл медленно, поддерживаемый Валентиной. Его цепь звенела на каждой ступени.

— Машина во дворе, — сказала она. — Но ворота закрыты.

— Где судья?

— В зале. Под охраной.

Я остановился.

Кабасос хотел, чтобы мы ушли за машиной. Это было слишком очевидно.

В старом здании суда существовал подземный проход к архивному корпусу. Отец рассказывал мне о нём в детстве, когда водил на работу. Если кто-то мог изменить маршрут тюремной машины, то мог и заранее подготовить побег через архив.

— Архив, — сказал я.

Мы свернули в боковой коридор.

Там горела только одна лампа. Она мигала, и каждую секунду стены то появлялись, то исчезали в темноте.

У металлической двери лежал разбитый телефон водителя.

Рядом валялась цепочка от служебного пропуска.

Но самого водителя не было.

Из подземного тоннеля донёсся гул двигателя.

— Они увозят его, — сказал я.

Мужчина в пальто достал оружие, но Валентина схватила его за руку.

— Здесь гражданские.

— Тогда оставайтесь здесь.

Я побежал вниз.

Через минуту мы увидели машину. Она стояла поперёк тоннеля, а водитель лежал у стены, связанный пластиковыми стяжками. Дверь фургона была открыта.

Внутри никого.

Только на полу лежала отцовская тюремная куртка.

У меня похолодели пальцы.

— Он забрал его пешком, — сказал я.

В конце тоннеля хлопнула дверь.

Мы выбежали во внутренний двор и увидели отца. Он стоял у старого грузового подъёмника, а перед ним — секретарь Кабасоса Рамиро Леса, человек с тонким лицом и перчатками цвета слоновой кости.

В руке Рамиро был пистолет.

— Ещё шаг, и старик умрёт, — сказал он.

Отец повернул голову.

— Аурелио, уходи!

— Рамиро, — сказал я, поднимая руки. — Ты уже проиграл.

— Судья всё ещё может тебя уничтожить.

— Судья больше не судья.

— Он подписал приказ.

— А ты подписал собственное признание.

Рамиро нахмурился.

Я указал на камеру над воротами.

— Та, которую ты не заметил.

Он побледнел.

— Камеры отключены.

— Эта — нет. Я заменил питание утром.

Рамиро дёрнул пистолетом.

В этот момент Валентина крикнула:

— Бросьте оружие!

Сотрудник службы ударил его по руке. Пистолет упал на бетон. Рамиро рухнул на колени, а отец прислонился к стене, тяжело дыша.

Я подбежал к нему.

— Ты цел?

— Теперь да.

Он впервые за много месяцев улыбнулся.

Тем временем в зале Кабасос пытался вернуть контроль.

Он звонил адвокатам, чиновникам и владельцам «Гойри и партнёров». Одни не отвечали. Другие сразу отключались.

Его главный адвокат, Армандо Салас, приехал через двадцать минут. Он вошёл в зал с кожаным портфелем и самоуверенным выражением лица, но улыбка исчезла, когда сотрудники службы положили перед ним копии записей.

— Мы будем обжаловать каждый документ, — сказал он.

— Разумеется, — ответил мужчина в пальто. — Но сначала вы подпишете отказ от представительства.

— Я не отказываюсь.

На столе включили запись.

Из динамика прозвучал голос самого Саласа:

— Судья, не волнуйтесь. Мальчик не найдёт настоящую бухгалтерию. Мы спрятали её в доме старика.

В зале стало тихо.

Салас медленно повернулся к Кабасосу.

— Вы записывали наши разговоры?

— Я ничего не записывал! — закричал судья.

Но запись продолжалась.

— Если понадобится, — говорил голос Кабасоса, — объявим его сына погибшим. Тогда старик сломается окончательно.

Я стоял у двери и слышал собственные шаги в тишине.

Кабасос посмотрел на меня.

— Ты не должен был это слышать.

— Зато теперь я услышал всё.

И впервые он понял, что его страшные слова больше не принадлежат ему одному.

В тот вечер отец вернулся не в камеру, а в больницу. Ему сняли наручники, обработали запястья и дали горячий суп. Я сидел рядом, пока он спал.

На стуле лежала его старая сумка с жёлтой полосой.

В ней больше не было папок.

И впервые за два года она казалась слишком лёгкой.

Через неделю судья Кабасос и Рамиро предстали перед следователями. Компания «Гойри и партнёры» заморозила счета. Несколько чиновников подали в отставку. Дело отца закрыли, а его имя восстановили официально.

Я не присутствовал на первом заседании против Кабасоса.

Мне больше не нужно было видеть, как он теряет власть.

Мне хватило того, что отец однажды сказал:

— Сын, ты вернул мне не свободу. Ты вернул мне возможность умереть человеком.

Через три месяца мы переехали в маленький город у реки. Отец открыл мастерскую по ремонту часов. Он всегда умел чинить механизмы, но тюрьма отняла у него время, а не руки.

Каждое утро я отвозил его туда на старом велосипеде. В мастерской пахло маслом, древесной стружкой и кофе. На стене висела новая вывеска: «Время возвращается».

Я устроился бухгалтером в кооперативе. Впервые за много лет мне не приходилось спать на вокзале и прятать документы под рубашкой.

Ремедиос иногда приходила к нам с пирогом. Валентина стала нашим другом. Она шутила, что суд превратил её из тихой защитницы в человека, которого боятся целые кабинеты.

Зимой выпал первый снег.

Отец стоял у окна мастерской и держал маленькие часы с треснувшим стеклом.

— Думаешь, время действительно можно вернуть? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но можно перестать отдавать ему свою жизнь.

В тот же вечер мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Аурелио, я могу всё исправить. Приди один. У меня есть предложение для твоего отца».

Я сразу понял, кто написал.

Кабасос находился под стражей, но его люди ещё пытались добраться до тех, кто мог изменить показания.

Я показал сообщение отцу.

Он долго молчал.

— Ты должен ответить?

— Нет.