ЧАСТЬ 4

Связь оборвалась, а дождь продолжал стучать по капоту автомобиля, будто город ничего не заметил.

Я смотрела на Маттео и не могла произнести ни слова.

— Моя мать жива?

— Я не знаю, — ответил он.

— Ты только что сказал, что знаешь.

— Я сказал, что услышал это по телефону.

Он протянул руку к моему плечу, но остановился, не коснувшись.

Это было впервые, когда Маттео не взял то, что хотел.

— Энцо, отвези Нору в безопасное место, — приказал он.

— Нет, — сказала я.

— Нора…

— Я никуда не поеду, пока не узнаю, кто был в твоём офисе.

Виктор поднял папку.

— Человек, который звонил, использовал внутреннюю линию. Он уже в здании.

Маттео резко достал телефон.

— Закройте все выходы. Никого не выпускать.

— А если это твой дядя? — спросила я.

— Тогда он слишком хорошо знает, как попасть внутрь.

Колтон у стены усмехнулся.

— Вы опоздали. Он уже забрал главный документ.

Маттео подошёл к нему.

— Какой документ?

— Тот, ради которого вы все сегодня собрались в одном месте.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю. И знаю, что Нора была нужна не только для ключа. Она должна была открыть тебе медальон.

Я коснулась цепочки. Холодный металл впился в кожу.

— Почему всем нужен этот медальон?

Маттео посмотрел на него так, словно внутри лежало не прошлое, а заряженное оружие.

— Потому что в нём есть копия списка. Оригинал исчез в ночь, когда погиб твой отец.

— А ты почему не сказал мне?

— Хотел сказать, когда смогу доказать всё до конца.

— Ты хотел сказать или хотел решать за меня?

Он промолчал.

И именно это молчание ответило лучше любых слов.

Через двадцать минут мы вернулись в башню Россано. Лифт поднялся на сорок третий этаж без единой остановки. В кабине пахло мокрой кожей и металлическим озоном. Я стояла напротив Маттео, сжимая кремовый шарф, который он забрал у Колтона.

— Ты следил за мной шесть месяцев, — сказала я.

— Я следил за угрозами.

— Это не одно и то же.

— Для меня — да.

— А твои чувства?

Он поднял глаза.

— Именно поэтому я держался на расстоянии.

Двери открылись.

В кабинете горела только настольная лампа. Окно было распахнуто, хотя на улице лил дождь. На ковре лежали осколки рамки с фотографией семьи Маттео. Сейф стоял открытым.

И возле него лежал мужчина с седыми волосами.

Я узнала его не сразу. Лицо изменилось, стало худее, но шрам над бровью остался прежним.

— Дядя Леонардо, — прошептала я.

Он открыл глаза.

— Нора… твоя мать просила не подпускать тебя к этому миру.

— Где она?

— В клинике на окраине. Под чужим именем.

Маттео присел рядом с ним.

— Кто напал?

Леонардо усмехнулся.

— Не тот, кого ты ищешь. Твоя мать сама отдала список. Она пыталась спасти Нору.

Виктор включил диктофон. Из динамика снова раздался голос Колтона:

«Если она откажется, приведём к ней мать. Если и это не поможет, уберём обеих».

Колтон услышал запись из коридора. Его лицо изменилось.

— Вы не можете использовать это против меня.

— Можем, — сказал Виктор. — И уже отправили копию следователю.

Колтон рванулся к двери, но Энцо перехватил его. Через несколько минут в кабинет вошли люди в форме. Колтон кричал, что Маттео всё подстроил, что он сам преступник, что никто не посмеет посадить его из-за одной записи.

Но когда Виктор включил звук ещё раз, Колтон услышал собственный голос со стороны.

«Если она откажется, приведём к ней мать».

Он замолчал.

Потом медленно посмотрел на меня.

— Нора, я могу всё объяснить.

— Вы уже всё объяснили.

— Я не хотел, чтобы кто-то пострадал.

— Вы сказали, что приведёте мою мать.

— Это была работа.

— А я была кем?

Он не ответил.

Его увели.

Маттео остался у окна, пока сирены не растворились в ночи.

Утром мы поехали в клинику. Моя мать спала под белым одеялом, подключённая к тонкой трубке. Я увидела её через стекло и сразу поняла, что это она: те же руки, тот же наклон головы, та же привычка сжимать край простыни во сне.

Она открыла глаза, когда я вошла.

— Нора?

Я села рядом и взяла её за пальцы.

— Я здесь.

Она плакала молча.

— Я думала, что потеряла тебя.

— Я тоже.

— Твой отец не был предателем. Он отказался продавать маршрут. Леонардо подделал бумаги, а потом всю жизнь пытался исправить то, что сделал.

— А Маттео?

Мать посмотрела на него за моим плечом.

— Он был мальчиком, когда твой отец спас его от людей Бассано. Поэтому он никогда не оставлял тебя одну.

Я обернулась.

Маттео стоял у двери, не входя в палату.

Впервые он выглядел не опасным и не всесильным. Просто уставшим человеком, который слишком долго нёс чужую тайну.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я.

— Потому что думал, что если расскажу правду, ты уйдёшь.

— А если я всё равно уйду?

— Тогда я впервые не стану тебя останавливать.

Через две недели Маттео передал документы следствию. Часть его компаний закрылась, несколько людей Бассано арестовали, а счета, через которые шли деньги, заморозили. Он не пытался купить свободу и не послал ко мне адвокатов.

Только однажды вечером в дверь моей новой квартиры постучали.

Я жила уже не в Манхэттене, а в маленьком городе у реки. Работала в архиве университета, раскладывала старые письма по коробкам и по утрам покупала кофе у женщины, которая запоминала мой заказ.

В комнате пахло корицей и бумагой.

На холодильнике висел рисунок, который моя мать сделала в больнице: три фигурки под жёлтым зонтом. Одна держала другую за руку.

Я открыла дверь.

На коврике лежал конверт.

Внутри была записка Маттео.

«Я не прошу вернуться. Только скажи, что ты в безопасности».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом написала ответ:

«Я в безопасности. И впервые это не зависит от тебя».

Я не отправила письмо курьером. Просто положила его в почтовый ящик.

Он больше не приезжал.

Моя мать поправлялась. Леонардо дал показания. Имя моего отца очистили от обвинений, но я не чувствовала торжества. Некоторые победы слишком долго пахнут болью.

Прошло четыре месяца.

В первый снег я достала из шкафа красное платье. Оно всё ещё хранило слабый запах дождя и ресторанных свечей. Я не выбросила его, потому что платье не было виновато в том, что однажды я надела его, чтобы спрятаться от страха.

Кремовый шарф лежал рядом.

Я накинула его на плечи и вышла с матерью на улицу. Она медленно шла по белому тротуару, держась за мою руку.

— Красивый шарф, — сказала она.

— Его подарила мне жизнь, в которой я больше никому не принадлежу.

Мать улыбнулась.

— Тогда носи его чаще.

Вечером пришло ещё одно сообщение от Маттео.

«Сегодня выпал первый снег. Я вспомнил, как ты сказала, что боишься не людей, а того, что однажды станешь похожей на них».

Я прочитала его дважды.

Потом выключила телефон.

Не из злости.

Из спокойствия.