ЧАСТЬ 4

— Где запись? — спросила я.

Дэвид не ответил.

Врачи уже вывозили меня через холл. Колёса носилок зацепились за край ковра, и на секунду я увидела всю комнату: недопитое вино, остывшую индейку, серебряные салфеточные кольца и Сильвию, которая стояла посреди праздничного стола, прижимая ладонь к горлу.

Роберт держал телефон у уха.

— Да, я свидетель. Да, я готов дать показания.

Дэвид схватил его за плечо.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

Роберт сбросил его руку.

— Нет. Это ты наконец понял, что сделал.

У входа появились двое полицейских. Не было криков. Не было красивой сцены с наручниками. Просто один из них попросил Дэвида отойти от носилок, а второй записал имена всех, кто находился в доме.

Мой отец приехал в больницу через двадцать минут. Он вошёл в приёмное отделение в тёмном пальто, с мокрыми от снега волосами. Для остальных он был председателем Верховного суда. Для меня — человеком, который когда-то учил меня завязывать шнурки и всегда оставлял на кухонном столе половину последнего яблока.

— Ты здесь, — сказал он.

— И ребёнок тоже.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Больше тебе не нужно быть сильной в одиночку.

В четыре часа утра Дэвид начал звонить.

Сначала он оставил девять сообщений мне.

«Анна, давай поговорим».

«Ты всё неправильно поняла».

«Твоя семья разрушает мою карьеру».

Потом позвонил моему отцу.

— Мы можем решить это без огласки, — говорил Дэвид. — Я признаю, что погорячился. Пусть Анна заберёт заявление.

Отец ответил:

— Вы просите меня использовать должность, чтобы защитить вас от последствий ваших поступков?

— Я прошу вас подумать о будущем ребёнка.

— Именно поэтому я думаю о нём.

К утру адвокат Дэвида, тот самый, кто годами помогал ему вести дела, отказался представлять его.

— Я не могу защищать человека, который уничтожил доказательства и подделал документы, — сказал он по телефону.

— Вы мой адвокат, — прошипел Дэвид.

— Уже нет.

Позже мне показали запись с камеры, установленной в коридоре. Дэвид сам поставил её, чтобы следить за домработницей, но забыл, что камера записывала и звук. На записи были мои слова, крик Сильвии, удар о столешницу и голос Дэвида:

— Если она потеряет ребёнка, мы скажем, что она сама упала. Главное — не звонить в полицию до приезда гостей.

Когда Дэвид услышал собственный голос, он сначала рассмеялся.

— Это вырвано из контекста.

Следователь включил запись снова.

— Вы сказали это сами.

— Я был в панике.

— Но слова произнесли вы.

— Я не хотел, чтобы кто-то пострадал.

— Тогда почему вы бросили её телефон в стену?

Дэвид замолчал.

Я слушала запись в отдельной комнате больницы. Каждый звук возвращал меня на кухню: холод плитки, медную звезду на фартуке, хруст разбитого телефона под ладонью.

Я думала, что почувствую торжество.

Но чувствовала только усталость.

Судебный процесс начался через два месяца. Дэвиду предъявили обвинения в нападении, принуждении и подделке документов. Сильвия получила отдельное дело. Роберт дал показания и передал следствию переписку, где Дэвид обсуждал мой брачный договор и деньги моего отца.

Оказалось, он узнал о моей семье ещё до свадьбы.

Он не женился на мне случайно.

Он рассчитывал, что однажды я получу доступ к семейным активам, а потом считал, что сможет распоряжаться ими через доверенность. Поэтому он так яростно хотел доказать мне, что я «никто» без него. Ему было проще унижать меня, чем признать: он выбрал не слабую женщину, а человека, чью жизнь не мог контролировать.

На заседании Дэвид пытался смотреть на меня мягко.

— Анна, мы можем начать сначала, — сказал он.

— Нет.

— Ты носишь моего ребёнка.

— Нашего ребёнка. Но это не даёт тебе права владеть мной.

— Я всё исправлю.

— Ты уже всё исправил. Просто не так, как хотел.

Суд назначил ему наказание, ограничительный приказ и обязанность выплачивать содержание ребёнку. Сильвия продала дом, чтобы покрыть расходы на защиту. Но я не радовалась этому.

Наказание не вернуло мне ни одной ночи без страха.

Оно просто остановило человека, который привык называть страх любовью.

Через пять месяцев родилась Ева.

Это произошло ранним утром, когда за окном шёл первый снег. Отец сидел рядом со мной и держал крошечную варежку, связанную моей матерью. На ней были вышиты две золотые точки, как маленькие звёзды.

— Она похожа на тебя, — сказал он.

— Надеюсь, она будет смелее.

— Смелость не в том, чтобы терпеть. Смелость — в том, чтобы уйти вовремя.

Я переехала в другой город и устроилась консультантом в центр помощи женщинам. В моей новой квартире пахло кофе, детским кремом и свежей краской. На холодильнике висели рисунки Евы: дом с жёлтыми окнами, дерево и три человечка, взявшиеся за руки.

По вечерам я складывала маленькие вещи в комод, включала тихую музыку и больше не вздрагивала от каждого звонка.

Однажды, когда Еве было почти два года, она нашла в коробке мой старый фартук. Медная звезда потускнела, один край ткани был прожжён духовкой.

— Мама, это твоё? — спросила она.

— Моё.

— Ты там работала?

Я присела рядом.

— Я тогда готовила ужин.

— А потом пришла домой?

Я посмотрела на неё и улыбнулась.

— Да. Я пришла домой.

В тот же вечер на мой телефон пришло сообщение от Дэвида.

«Я изменился. Ева должна знать отца. Дай мне один шанс увидеть вас».