ЧАСТЬ 4 — Я увидел дочь у мусорных баков после семейного праздника, а когда спросил о деньгах, моя мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я перечитал имя дважды, но буквы не изменились.

Дэниел Кроуфорд.

Мой партнёр собирался получить контроль над компанией за сумму, которая была меньше месячной выплаты Энни.

— Это невозможно, — сказал он.

— Ты только что сам признал, что документы настоящие, — ответил я.

Дэниел повернулся к Марис.

— Вы обещали, что он ничего не узнает до подписания.

В зале стало тихо.

Марис посмотрела на него так, будто впервые увидела.

— Замолчи.

— Я не буду отвечать за ваше безумие, — огрызнулся Дэниел.

Он достал телефон и набрал номер адвоката.

— Срочно приезжайте в гостиницу. Сделка сорвана.

Из трубки донёсся спокойный голос:

— Я уже знаю. Банк приостановил все операции. И я больше не представляю вас.

Дэниел побледнел.

— Что значит — не представляете?

— Значит, я получил копии записей и документов. Вы лгали мне о происхождении средств. Я не стану участвовать в уголовном деле.

Связь оборвалась.

Телефон Дэниела выпал на ковёр.

Марис схватила меня за руку.

— Виктор, послушай. Я хотела сохранить тебе жизнь, а не отнять её.

Я осторожно высвободил пальцы.

— Ты могла позвонить мне в любой день.

— Ты бы выбрал Кэтрин.

— Я должен был выбрать её и Энни.

— А я? Я была твоей матерью.

— Поэтому я доверял тебе больше всех.

Эти слова оказались тяжелее крика.

Брайан подключил ноутбук к большим колонкам, и запись снова зазвучала в зале. Теперь Марис услышала себя со стороны.

— Через год всё окажется в проекте на побережье. Виктор ничего не заметит, пока не станет поздно.

Она закрыла уши.

— Выключите это!

Но запись продолжалась.

— Письмо уже готово. Завтра он получит его вместе с заявлением на развод.

Марис опустилась на стул. Её праздничная корона, сделанная из золотой бумаги, соскользнула на пол.

Дэниел смотрел на экран, не узнавая собственного голоса.

— Я действительно это сказал? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Ты сказал это сам.

Через двадцать минут в гостиницу приехали следователи и представители банка. Марис пыталась звонить управляющему фонда, но тот не отвечал. Дэниел звонил в службу безопасности, в банк, в офис. Никто больше не открывал ему дверь.

Я не стал ждать, пока их увезут.

У меня была другая жизнь, которую нужно было спасти.

Клиника находилась в сорока минутах от гостиницы. Брайан вёл машину, а я сидел с Энни на заднем сиденье и держал её ладонь.

— Папа, мама будет жить?

— Мы сделаем всё, чтобы она жила.

— Бабушка говорила, что ты не приедешь.

Я посмотрел на медную ласточку в её волосах.

— Я слишком долго не приезжал. Но теперь я здесь.

Кэтрин лежала в палате под белым светом. Она была худой, бледной, с коротко остриженными волосами. Когда я вошёл, она попыталась подняться.

— Не вставай, — сказал я.

Она отвернулась к окну.

— Ты не должен был приходить.

— Я должен был прийти три года назад.

— Твоя мать сказала, что ты меня ненавидишь.

— Она лгала.

— Мне сказали, что ты получил моё письмо.

— Я получил поддельное письмо.

Кэтрин закрыла глаза.

— Я ждала тебя каждую неделю.

Я сел рядом и положил на одеяло копию настоящей записки, которую нашёл Брайан. На ней было всего несколько строк, написанных рукой Кэтрин: «Виктор, я не ушла. Если ты всё ещё любишь нас, найди нас. Я буду ждать».

Кэтрин коснулась бумаги.

— Я думала, ты выбрал молчание.

— Я думал, что ты выбрала другого.

Мы оба замолчали.

Самым страшным оказалось не предательство, а три года, которые нельзя было вернуть.

Операцию назначили на утро. Деньги нашли быстро: банк заморозил счета фонда, а мой финансовый отдел восстановил все переводы. Следствие установило, что Марис и Дэниел подделывали документы, переводили средства на строительные счета и готовили продажу моего прибрежного проекта.

Марис признала вину не сразу.

Сначала она говорила, что спасала семью.

Потом сказала, что Дэниел заставил её.

А когда услышала запись, перестала оправдываться.

Её осудили. Дэниел тоже понёс наказание. Я не присутствовал на всех заседаниях. Мне больше не нужно было видеть, как они падают.

Мне нужно было видеть, как Кэтрин открывает глаза после операции.

Она поправлялась медленно.

Энни каждый вечер рисовала ей картинки. На первой была наша семья, стоящая под огромным жёлтым солнцем. На второй — дом с тремя окнами и кривой трубой.

Через семь недель Кэтрин впервые сама дошла до окна.

— Ты правда продал дом? — спросила она.

— Старый дом я вернул в собственность и продал. Там слишком много боли.

— А новый?

— Купил небольшой дом в Ривер-Хилл. Рядом школа, парк и пекарня.

— Ты умеешь печь?

— Теперь умею варить суп. Это уже достижение.

Она улыбнулась.

Это была первая улыбка Кэтрин, которую я увидел за три года.

Я открыл небольшую компанию по финансовой защите семейных фондов. Каждый перевод теперь подтверждался не одним человеком, а тремя. Я поставил рабочий стол у окна и по утрам слышал школьный автобус, а не звон бокалов на чужих праздниках.

Энни больше не прятала еду в карманах.

Но первое время она всё равно складывала булочку в салфетку и несла домой.

— Ты можешь оставить её на завтра, — сказал я однажды.

— А если завтра не будет?

У меня сжалось сердце.

Я обнял её.

— Завтра будет. И послезавтра тоже.

В ноябре выпал первый снег. Энни нарисовала на окне ласточку и написала рядом: «Дом».

Кэтрин сидела в кресле, укрыв ноги пледом, а я прикреплял к холодильнику новый рисунок.

Тогда пришло сообщение от Марис.

«Я знаю, что не заслуживаю ответа. Но я всё ещё твоя мать. Позволь мне увидеть Энни хотя бы один раз».

Я долго смотрел на экран.

Не потому, что сомневался.

А потому, что когда-то ждал от неё именно этих слов — признания, что я был её сыном, а не кошельком, которым можно управлять.

Кэтрин заметила моё молчание.

— Ты хочешь ответить?

— Нет.

— Тогда не отвечай.

Я написал всего одну фразу: «Энни больше не будет встречаться с человеком, который заставлял её бояться собственного отца. Прошу больше нам не писать».

И удалил сообщение из телефона после отправки.

Вечером Энни сняла с волос медную заколку-ласточку и положила её на подоконник. Металл потемнел за годы, но крылья всё ещё были подняты вверх.

— Папа, она теперь может улететь?

Я посмотрел на маленькую ласточку в свете уличного фонаря.

— Теперь ей не нужно улетать.

Энни улыбнулась и приколола заколку обратно.

За окном шёл снег.

А в нашем доме впервые было тихо не от страха, а от покоя.