Я воспитал девять сирот и ждал семейного ужина, но слова старшей дочери заставили меня перестать дышать

В тот вечер девять взрослых женщин вошли в мой дом так, будто пришли не на семейный ужин, а на собственные похороны.

Я сразу понял: случилось что-то страшное. Обычно они спорили у порога, смеялись, перебивали друг друга и приносили столько еды, что кухонный стол начинал прогибаться. В этот раз старшая, Эвелин, держала под мышкой плоскую деревянную коробку, перевязанную выцветшей бордовой лентой. Она не сняла пальто.

— Вы будете есть? — спросил я, стараясь улыбнуться.

— Потом, папа, — ответила она.

Её голос прозвучал так тихо, что я услышал, как в духовке лопнула корочка на пироге.

Я поставил на стол девять тарелок. На каждой лежала маленькая карточка с именем. Когда девочки были маленькими, я сам вырезал эти карточки из старого атласа и покрывал их прозрачным лаком. Эвелин всегда сидела слева от меня, Мэйбл — напротив, а близнецы Рут и Рози дрались за место возле окна. Теперь передо мной сидели девять женщин, но я всё равно видел те же лица, только взрослее.

Их мать, Шарлотта, умерла двадцать лет назад. Ей было всего тридцать пять. После её смерти социальная работница спросила меня, кто я этим девочкам.

Я ответил:

— Отец. Если они позволят.

— Вы не родственник, — сказала она.

— Тогда я стану им.

За это меня называли безумцем. Я продал квартиру, машину и мастерскую, устроился на две смены в грузовой терминал. По ночам учился заплетать косы, гладить школьные рубашки и понимать, почему одна девочка плачет, а восемь молчат. Первые месяцы они прятали от меня обувь, запирали двери и называли по имени.

А потом Мэйбл однажды уснула у меня на плече.

С этого всё началось.

Я помнил каждую их царапину, первый выпускной, каждую бессонную ночь возле больницы. Помнил, как Рут вырезала из моего старого рабочего фартука маленький медный жетон с номером смены и пришила его к своей школьной сумке. Говорила, что это мой талисман.

Теперь этот жетон лежал у меня в кармане.

Я сжал его пальцами.

— Что происходит? — спросил я.

Эвелин посмотрела на сестёр. Никто не поднял глаз.

— Мы должны были рассказать тебе раньше.

— О чём?

— О маме.

У меня пересохло во рту. За окном шёл мокрый снег, а на стекле дрожило отражение кухонной лампы.

— Вы нашли её письма? — спросил я.

— Нет.

— Тогда она оставила завещание?

— Нет, папа.

Эвелин положила коробку на стол. Бордовая лента была перерезана, но крышка оставалась закрытой.

— Мы все знали одну вещь, — сказала она. — С самого детства.

— Какую?

Она протянула руку к крышке, но Рози внезапно схватила её за запястье.

— Эвелин, может, не сегодня.

— Сегодня двадцатая годовщина её смерти, — ответила старшая. — Дальше молчать нельзя.

Я услышал собственное сердцебиение. Девять пар глаз смотрели на меня, и в каждой было что-то похожее на страх.

Эвелин медленно подняла крышку. Внутри лежала папка, а на ней — фотография Шарлотты, которую я никогда не видел. Она стояла у белой двери медицинского кабинета и держала в руках документ.

Эвелин потянулась к папке, а я вцепился в край стола…

ЧАСТЬ 2

Эвелин раскрыла папку, но прежде чем достала первый лист, в прихожей зазвонил мой старый телефон. Я вздрогнул так резко, что опрокинул стакан. Вода растеклась по скатерти и добралась до фотографии Шарлотты.

— Не отвечай, — одновременно сказали Рут и Рози.

Телефон продолжал звенеть.

Я посмотрел на экран. Номер был неизвестным, но под ним высветилась подпись: «Медицинский центр Северного берега».

— Кто это? — спросил я.

Никто не ответил.

Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение: «Господин Дарил, мы обязаны встретиться до того, как вы откроете документы Шарлотты».

У меня похолодели ладони.

— Вы знали, что они позвонят? — спросил я.

Эвелин кивнула.

— Они звонили нам три месяца.

— Почему вы ничего не сказали?

— Потому что мы боялись, что ты решишь: всё это время мы использовали тебя.

Я отступил от стола. Медный жетон впился в ладонь.

— Использовали для чего?

Мэйбл встала и подошла к окну. На ней был зелёный шерстяной шарф, тот самый, который я купил ей на первый школьный праздник. Она хранила его двадцать лет, хотя давно выросла.

— Мы не хотели забирать у тебя прошлое, — сказала она. — Мы хотели понять, почему мама выбрала именно тебя.

— Шарлотта не выбирала меня. Я сам пришёл за вами.

— Нет, папа, — тихо сказала Рози. — Она оставила инструкции.

Эвелин вынула из папки первый конверт. Он был кремового цвета, с выцветшим почерком Шарлотты. Я узнал каждую неровную букву. Когда-то она подписывала так открытки, которые никогда мне не отправляла.

На конверте стояло моё имя.

— Почему ты не отдала его мне двадцать лет назад? — спросил я.

— Потому что мама написала: «Открыть, когда девочкам исполнится тридцать, или когда Дарил сам спросит правду».

— А сколько тебе сейчас?

— Тридцать девять.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Эвелин. На Шарлотту. На себя. На все годы, когда я считал, что просто спас девять чужих детей из беды.

— Вскрывай, — сказал я.

Эвелин разорвала край конверта. Внутри оказалась короткая записка и маленькая металлическая пластинка с выгравированным номером.

— Это номер образца, — прошептала она.

— Какого образца?

Рут закрыла лицо руками.

— Нашего.

Я ничего не понял. Тогда Мэйбл обернулась от окна.

— Мы не девять случайных девочек, которых мама однажды собрала под одной крышей.

— Вы её дочери.

— Да. Но не так, как ты думаешь.

Эвелин достала ещё один лист. Внизу стояла печать медицинского центра, тот же самый, что только что звонил мне.

— Мама работала там, — сказала она. — И двадцать лет назад она нашла сведения о человеке, чьи клетки использовали для рождения девяти детей.

Я засмеялся, но смех вышел чужим и хриплым.

— Это невозможно.

— Мы тоже так думали.

— Кто этот человек?

Эвелин посмотрела прямо на меня.

— Поэтому мы и пришли все вместе.

В дверь постучали. Три раза. Медленно.

Все девять сестёр замерли.

Я подошёл к прихожей, но Эвелин вцепилась мне в руку.

— Папа, не открывай. Если это тот, кто звонил, он уже знает, что папка у тебя.

Стук повторился.

За дверью раздался мужской голос:

— Господин Дарил, нам нужно поговорить о вашей дочери и о том, что произошло в клинике…

Эвелин сжала конверт, и бумага хрустнула у неё в пальцах. А затем она прошептала, что в папке есть ещё одна запись, которую Шарлотта велела включить только в присутствии человека, чьё имя стояло в медицинском реестре…

ЧАСТЬ 3

— Открой, — сказал я. — Пусть войдёт.

Эвелин побледнела.

— Ты не понимаешь, кто он.

— Нет, — ответил я. — Но двадцать лет я открывал двери ради вас. Сегодня тоже открою.

В тот же момент в дверь снова ударили. Я повернул замок.

На пороге стоял высокий мужчина в мокром пальто. За ним — женщина с кожаной папкой и седой врач. Мужчина представился Виктором Лейном, директором медицинского центра. Увидев девять сестёр, он замер.

— Вы не имели права приносить сюда эти документы, — сказал он.

— А вы не имели права скрывать их от нашего отца, — ответила Эвелин.

Лейн посмотрел на меня.

— Господин Дарил, вы стали жертвой трагического недоразумения.

— Тогда объясните его.

Эвелин положила передо мной лист. Это был официальный отчёт двадцатилетней давности. В графе «донор» стояло имя: Дарил Харпер. В графе «получатель» — Шарлотта Вейл. Ниже перечислялись девять эмбрионов, созданных из её яйцеклеток и моего биологического материала.

Я перечитал строку трижды.

Комната поплыла.

— Нет, — сказал я. — Я никогда не был в этой клинике.

Седой врач опустил голову.

— Вы были. После аварии на терминале. Вам сказали, что для лечения потребуется сохранить биологический материал. Вы подписали согласие, не читая всех приложений.

Я вспомнил белый коридор, запах спирта, боль в боку и Шарлотту, сидевшую рядом со мной. Она сказала, что всё будет хорошо. Через неделю она исчезла из моей жизни.

— Она использовала его без моего разрешения? — спросил я.

— Нет, — ответил Лейн. — Она не использовала. Она просила создать эмбрионы для вас двоих. Но потом выяснила, что больна и не переживёт беременность. Поэтому воспользовалась услугами суррогатных матерей. Девять девочек родились в течение семи лет.

У меня подкосились ноги.

— Почему я ничего не знал?

Эвелин достала из коробки кассету и старый проигрыватель. На крышке была дата, написанная рукой Шарлотты. Рози вставила кассету, нажала кнопку.

После шороха плёнки раздался голос Шарлотты:

— Дарил, если ты слышишь это, значит, мои девочки уже достаточно взрослые. Я не ушла от тебя потому, что разлюбила. Я ушла, потому что врачи сказали: мне осталось меньше года. Я боялась, что ты будешь ждать меня, а потом возненавидишь детей, которых не успеешь узнать.

Я закрыл глаза.

— Они твои дочери, — продолжала Шарлотта. — Все девять. Я хотела вернуться, но центр потребовал подписать отказ. Виктор сказал, что иначе девочек раздадут разным семьям. Я согласилась. А потом забрала их сама.

Лейн резко шагнул к проигрывателю.

— Эту запись нельзя считать доказательством.

— Почему? — спросила Мэйбл.

— Потому что она не заверена.

Врач рядом с ним достал второй документ.

— Заверена не запись, а результаты генетического исследования, проведённого месяц назад. Совпадение по отцовской линии — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.

Я посмотрел на девять лиц.

Мой сын не родился. Мои дочери стояли передо мной.

Эвелин заплакала первой. Я обнял её, потом Мэйбл, потом Рут и Рози. Девять тел прижались ко мне, как двадцать лет назад.

— Почему вы молчали? — прошептал я.

— Мы боялись, что ты перестанешь любить нас, если узнаешь, что мы действительно твои, — ответила Эвелин.

Виктор Лейн достал телефон.

— Вы не понимаете, что натворили. Если документы выйдут наружу, клиника закроется, а вас обвинят в незаконном распространении медицинской тайны.

— Нас? — спросил я.

— Всех.

В этот момент телефон Эвелин зазвонил. Она взглянула на экран и изменилась в лице.

— Папа, это из суда.

— Что случилось?

Она включила громкую связь. Женский голос сообщил, что утром неизвестный подал заявление об оспаривании моего отцовства и потребовал немедленно изъять архивы клиники.

Лейн впервые улыбнулся.

— Видите? Теперь вы ничего не сможете сделать.

Но звонящий на линии добавил:

— И ещё, господин Харпер. Перед нами находится завещание Шарлотты. В нём указано, что человек, подавший заявление, не имеет права приближаться к девяти женщинам. Его имя — Виктор Лейн…