ЧАСТЬ 4

Я не успел ничего ответить.

Следователь сразу вывел нас из дома через боковую дверь, подальше от журналистов и родственников, которые уже начали звонить друг другу.

Соню посадили в служебную машину. Я сел рядом.

Она держала в руках ту самую красную заколку в форме божьей коровки, которую я привёз из командировки. Пальцы у неё больше не дрожали, но она не выпускала заколку ни на секунду.

— Папа, дядя правда сможет меня забрать?

— Нет, — сказал я.

Я хотел сказать это уверенно.

Но голос сорвался.

Следователь сел впереди и набрал несколько номеров.

Через десять минут доступ к моим счетам был временно заблокирован. Ещё через пять минут выяснилось, что мой деловой партнёр Виктор Савин уже пытался перевести деньги на счета подрядчиков Павла.

— Он говорит, что действует по вашей доверенности, — сообщил следователь.

— У него нет права.

— Теперь будет разбираться банк и следствие.

Телефон не замолкал. Звонили родственники, сотрудники, адвокат Павла. Потом позвонил сам Виктор.

— Алексей, ты не понимаешь, что происходит, — сказал он. — Павел оставил документы. Если ты сейчас подпишешь подтверждение перевода, всё можно исправить.

— Ты знал, что он делал?

На том конце повисла пауза.

— Я помогал ему закрывать временную дыру.

— Ты помогал красть деньги моей компании.

— Не говори так. Мы все были в одной лодке.

Я посмотрел на Соню, которая сидела, прижавшись лбом к стеклу.

— Я больше не в вашей лодке.

Я отключил разговор.

В отделении полиции мать допрашивали отдельно. Павел потребовал адвоката и сначала отказывался отвечать на вопросы. Но запись уже была восстановлена, камера показывала его уход, а судебный врач подтвердил, что Елена умерла не сразу после удара.

Самое страшное выяснилось позже.

Павел мог вызвать скорую помощь.

Он этого не сделал.

Он ждал, пока Елена умрёт, потому что боялся, что она расскажет о краже.

Мать услышала это на допросе. Ей включили запись, где она сама говорила: «Она ещё жива». Потом Павел отвечал: «Уже нет».

Нина Сергеевна слушала собственный голос, не отводя взгляда от стола.

— Я не думала, что это будут повторять, — прошептала она.

Следователь ответил спокойно:

— Вы говорили это сами.

Она закрыла лицо ладонями.

Павел тоже услышал запись, когда адвокат пришёл к нему на следующий день. Он сидел в комнате для бесед, бледный и небритый.

На экране перед ним показывали видео с камеры.

Вот он входит в дом.

Вот подходит к Елене.

Вот выходит, оглядываясь на дверь.

А потом включили звук.

— Ты сама виновата.

Павел резко отвернулся.

— Я не думал, что камера записывает звук.

Адвокат медленно закрыл папку.

— Камера записала всё.

— Вы будете меня защищать?

— Я могу представлять ваши интересы. Но я не могу заставить запись исчезнуть.

— Сделайте что-нибудь.

— Уже поздно делать вид, что ничего не произошло.

Впервые Павел услышал свои слова со стороны. Не как оправдание в собственной голове, не как разговор с матерью, а как голос человека, который сознательно оставил раненую женщину без помощи.

Он опустил голову.

А я в это время вернулся домой один.

Пустая спальня встретила меня запахом Елениного крема и тишиной. На туалетном столике лежала её расчёска. На спинке стула висел зелёный шарф, который она собиралась надеть в день моего возвращения.

Я открыл шкаф и увидел место, где обычно лежали её домашние свитера. Один из них она достала утром перед моей поездкой, но не успела убрать. Рукав свисал почти до пола.

Рядом на ковре лежала вторая красная заколка-божья коровка.

Соня нашла её первой.

— Мама хотела заплести мне волосы перед ужином, — сказала она.

Я поднял заколку и долго держал её в ладони.

Тогда я понял: Елена не просто погибла в этом доме. Она пыталась оставить нам путь к правде.

Похороны состоялись через неделю, после повторной экспертизы.

Я сам нёс её фотографию.

Соня шла рядом и держала меня за пальцы.

Мать не пришла. Ей разрешили проститься позже, под наблюдением сотрудников. Павел оставался под стражей. Виктор подписал признание после того, как банк передал следствию все переводы.

Никто не вернул Елену.

Никакие документы этого не могли.

Через два месяца мы с Соней переехали в небольшой город у реки. Я продал дом, закрыл старый офис и устроился финансовым консультантом в компанию, где меня не знали как «брата Павла Крылова».

Первые недели я просыпался от каждого шороха.

Соня боялась закрытых дверей.

Мы оставляли свет в коридоре до утра.

Потом стало легче.

Она снова начала рисовать. Сначала только окна и двери, потом деревья, велосипеды и жёлтые солнца. На одном рисунке мы стояли втроём: я, Соня и Елена. У Елены в волосах была красная заколка.

— Мама теперь нас видит? — спросила Соня однажды вечером.

Я поставил перед ней тарелку с горячими оладьями.

— Я не знаю, солнышко.

— А ты ей всё рассказываешь?

— Каждый день.

Она подумала и кивнула.

— Тогда она знает, что мы не сдались.

В начале зимы пришло письмо от Павла.

Он писал, что раскаивается. Что был напуган. Что мать его подтолкнула. Что Виктор обманул его. В конце он просил разрешить ему увидеться с Соней.

Я перечитал письмо дважды.

Потом положил его в папку к материалам дела.

Павел пытался позвонить ещё три раза. Я не отвечал. На четвёртый раз поднял трубку.