ЧАСТЬ 4

Я понял, что Эмили всё это время стояла рядом и слышала каждое слово.

Её лицо стало белым.

— Нет, — прошептала она. — Он не может прийти сюда.

— Кто он? — спросил я.

Елена посмотрела на Диану.

— Где он?

Мать закрыла глаза.

— В клинике Святой Марты. Но вы опоздали. Он уже должен быть там.

Я схватил куртку, а майор Рид на телефоне сказал:

— Джейк, не езжай один.

— Я не собираюсь.

Следователь Елена отдала распоряжения своей группе. Один человек остался с Дианой и Тайлером, второй начал копировать записи с камер, а сама Елена поехала с нами.

Тайлер кинулся к двери.

— Я должен предупредить отца.

— Вы никуда не пойдёте, — остановила его Елена.

— Вы не понимаете, что он сделает!

— Понимаю, — сказала она. — Поэтому вы и останетесь здесь.

В машине Эмили сидела рядом со мной и держала папку обеими руками. За окном мелькали мокрые улицы Чарлстона, вывески аптек и красные сигналы светофоров.

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросил я.

— Я пыталась.

— Когда?

— Каждую ночь. Но потом слышала, как Тайлер ходит по коридору, и понимала, что он снова поставил телефон на запись.

Я посмотрел на её побледневшие пальцы.

— Я не обвиняю тебя.

Она отвернулась к окну.

— Ты должен был обвинить. Мне было бы легче, если бы ты кричал. А ты всё время думаешь, что обязан спасти всех.

Я ничего не ответил.

В клинике нас встретил охранник. Елена показала удостоверение, и двери сразу открылись.

В коридоре пахло антисептиком и горячим пластиком. У палаты номер двенадцать стоял мужчина в тёмном пальто.

Я узнал его не по лицу.

По голосу.

— Ты всегда опаздывал, Джейк.

Мой отец повернулся.

Он выглядел старше, чем на фотографиях, которые хранились у матери. Волосы почти полностью поседели, на шее выступали тонкие шрамы, но взгляд оставался прежним — холодным и уверенным.

— Ты умер, — сказал я.

— Для налоговой, банков и армии. Это было удобно.

Эмили сжала мой локоть.

— Вы хотели забрать меня?

— Ты единственный свидетель, который мог испортить всё.

— Вы избивали её, — сказал я.

Отец пожал плечами.

— Давление иногда необходимо.

Елена шагнула вперёд.

— Джон Моррис, вы задержаны по подозрению в подделке документов, похищении личности, незаконном удержании человека и организации нападений.

Он усмехнулся.

— У вас ничего нет.

Я достал накопитель.

— Теперь есть.

В этот момент в коридоре включился экран для посетителей. Елена вывела на него запись из кабинета. Голос отца прозвучал на всю клинику:

«Если Джейк вернётся, заставьте его исчезнуть. Эмили подпишет всё, потому что любит его и испугается потерять остатки жизни».

Отец замер.

Он услышал себя со стороны.

Впервые я увидел на его лице не злость, а растерянность.

— Это подделка, — прошептал он.

— Нет, — сказала Елена. — Экспертиза уже подтвердила подлинность.

Он посмотрел на меня.

— Ты всё разрушил.

— Нет. Ты сам это сделал.

Его надели наручники прямо у палаты.

Диану и Тайлера задержали в доме. Нотариуса нашли вечером в аэропорту. Его адвокат отказался защищать группу, когда увидел полный архив переводов и записи разговоров.

Тайлер ещё пытался вернуть контроль.

Он звонил мне из комнаты для задержанных, требовал, чтобы я забрал заявление, обещал вернуть часы, деньги и дом.

— Ты же мой брат, — повторял он.

— Именно поэтому ты решил, что я не стану тебя останавливать?

— Мы всё исправим.

— Нет, Тайлер. Теперь исправлять будешь не я.

Он молчал.

Через два дня я снова вошёл в наш дом вместе с Эмили. Следователи уже опечатали кабинет, но остальное казалось прежним: чашка у раковины, плед на диване, засохший лимон в вазе.

Только спальня была пустой.

Эмили собрала вещи и оставила на кровати фотографию, где мы стояли у моря. На снимке я смеялся, а она держала мою руку. Между нами блестели те самые часы.

Я нашёл их в коробке на кухне. Тайлер бросил их перед тем, как его увезли. На стекле появилась новая царапина, рядом с прежней, возле цифры семь.

— Ты хочешь оставить их? — спросила Эмили.

Я кивнул.

— Но не как напоминание о них.

— А как о себе?

— Как о тебе. Ты ведь купила их, чтобы я вернулся.

Она впервые за много месяцев улыбнулась без страха.

Через три недели мы переехали в небольшой дом недалеко от моря. Не в роскошный особняк, не в место, где каждый коридор слушал чужие шаги. У нас была маленькая кухня, два окна в спальне и крыльцо, на котором по утрам собирались чайки.

Эмили начала работать в центре помощи женщинам, пережившим насилие. Я устроился консультантом по безопасности для военных семей. Иногда мне звонили поздно ночью, и я помогал людям составить план выхода, найти юриста, сохранить документы.

Я больше не думал, что спасение обязательно должно выглядеть громко.

Иногда оно начиналось с запертого ящика и честной фразы.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Мы сидели на кухне, а Эмили раскладывала перед собой бумаги для нового дела.

— Ты жалеешь, что вернулся? — спросила она.

— Нет.

— Даже после всего?

Я посмотрел на неё.

— Особенно после всего.

Она положила ладонь мне на руку.

— Я долго боялась, что твоя семья заберёт у тебя способность доверять.

— Они забрали многое.

— Но не это?

— Нет.

На холодильнике висел рисунок, который Эмили сделала в тот день, когда мы въехали. Два дома, между ними дорожка и маленькие часы, нарисованные жёлтым карандашом.

Я оставил рисунок там, где видел его каждое утро.

Через пять месяцев пришло письмо от адвоката отца. Внутри было короткое предложение: он хотел встретиться и «закрыть семейные вопросы без лишнего шума».

Эмили смотрела на меня, пока я читал.

— Ты ответишь?

Я взял чистый лист.

— Да.

— Что напишешь?

Я вывел всего одну строку: «Мне больше нечего с вами закрывать».

Потом поставил подпись и отправил письмо.

Не из злости.

Из спокойствия.

Дом постепенно наполнялся обычными звуками: чайником, шагами по лестнице, смехом Эмили, скрипом калитки на ветру. Я снова начал спать без света в коридоре. Она перестала вздрагивать, когда кто-то поворачивал дверную ручку.

В один из вечеров я достал часы из ящика.

Ремешок был потёрт. На корпусе остались две царапины. Но стрелки продолжали идти.

Эмили стояла у окна и смотрела, как снег ложится на ступени.

— Они всё ещё работают? — спросила она.

Я завёл механизм и надел часы на запястье.

— Да.

— Тогда носи их.

Я взял её за руку.

Впервые за долгое время никто не наблюдал за нами из тёмного коридора. Никто не ждал, когда мы ошибёмся. Никто не решал, кому принадлежит наша жизнь.

За окном падал снег.

А стрелки продолжали идти.

Теперь — только вперёд.