ЧАСТЬ 4 — На свадьбе сестры влиятельный мужчина назвал меня своей, и мой отец впервые перестал командовать

ЧАСТЬ 4

«Вторая запись уже отправлена Слоун»…

Телефон в руке Картера зазвонил.

Он посмотрел на экран и не ответил.

Потом звонок повторился.

И ещё раз.

— Картер, — прошептала Пейдж. — Кто звонит?

— Никто.

— Тогда почему ты дрожишь?

Он попятился, зацепив каблуком ножку стула. Тот с грохотом упал на пол.

Следователь подошёл к нему.

— Мистер Беллами, положите телефон на стол.

— Вы не понимаете, это недоразумение.

— Положите телефон.

Картер посмотрел на Ричарда.

Отец впервые не смог ему помочь.

Его адвокат, который всё это время стоял возле свадебного торта, достал телефон и отвернулся.

— Вы должны что-то сделать, — сказал Ричард.

— Я уже сделал, — ответил адвокат. — Я прекращаю представлять вас.

— Ты не можешь уйти сейчас!

— Могу. И именно сейчас это делаю.

Он положил на стол папку с доверенностью и отошёл от него, словно от человека, который начал гореть.

Мой телефон снова завибрировал.

На этот раз пришло видео.

Я нажала на воспроизведение.

Запись была сделана в гараже за три дня до аварии. Камера стояла высоко под потолком. Картер ходил перед машиной, нервно перебирая ключи.

Ричард стоял рядом.

— Ты женишься на Пейдж, а после свадьбы получаешь доступ к её доле, — говорил он. — Когда Слоун подпишет документы, обе дочери будут под контролем.

— А если Маргарет успеет передать бумаги Дантэ?

— Тогда убери её с дороги.

— Вы обещали, что это будет выглядеть как несчастный случай.

— Я не плачу за вопросы.

На записи Картер достал из кармана связку ключей.

— А Слоун?

Ричард рассмеялся.

— Слоун слишком занята тем, чтобы заслужить нашу любовь. Она сама подпишет себе приговор.

Видео закончилось.

Я стояла под огромным экраном, на котором уже отражались только пустые белые квадраты. Внутри меня что-то оборвалось — не громко, не драматично. Просто перестало держать.

Дантэ был рядом, но не касался меня.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Тогда не делай вид.

Я посмотрела на отца.

Он сидел на стуле, руки скованы за спиной. Пейдж отошла от него и сняла обручальное кольцо.

— Я не знала, — сказала она.

— Я знаю, — ответила я.

— Почему ты не ненавидишь меня?

Я взглянула на её свадебное платье, на порванную фату и на лепестки роз под ногами.

— Потому что ты тоже была частью его плана. Просто тебе он подарил другую роль.

Пейдж заплакала.

Следователи вывели Картера первым. Он не сопротивлялся, пока у двери не услышал собственный голос из записи. Включилась автоматическая система воспроизведения, и по залу снова разнеслось:

«Тогда убери её с дороги».

Картер остановился.

Он медленно повернул голову к экрану.

— Я этого не говорил, — прошептал он.

— Говорил, — ответила я.

— Слоун, ты не понимаешь…

— Я понимаю. Именно поэтому больше не буду тебя спасать.

Он закрыл глаза.

Ричард попытался встать, но следователь положил ладонь ему на плечо.

— Оставайтесь на месте.

— Слоун, — сказал отец. — Я твой отец.

Я посмотрела на него и впервые не почувствовала вины.

— А я твоя дочь. Ты должен был помнить это до того, как сделал меня своим прикрытием.

Его увели.

Зал опустел быстро. Богатые гости исчезали через боковые двери, не попрощавшись. Музыканты складывали инструменты. На белой скатерти остались мокрые круги от бокалов и смятая карточка с именами молодожёнов.

Я поднялась в комнату, где провела детство, через два часа после полуночи.

Вентиляционная решётка была открыта.

Кто-то нашёл жестяную коробку из-под леденцов и высыпал её содержимое на пол. Там лежали старые фотографии, засохший каштан, две пуговицы от маминого пальто и маленькая брошь-ласточка.

Я подняла её.

Одно крыло было согнуто.

На следующее утро я уехала из дома отца с одной сумкой. Дантэ ждал у машины, но не задавал вопросов.

— Куда ты хочешь? — спросил он.

— Не знаю.

— Это хороший ответ для начала.

Мы сняли небольшую квартиру у реки. Не особняк, не охраняемый этаж и не место, где слуги ходят бесшумно. В кухне скрипел ящик, зимой дуло из окна, а сосед сверху каждый вечер ронял что-то тяжёлое.

Мне это нравилось.

Через три недели я дала показания.

Через два месяца суд признал финансовые документы поддельными и вернул мне долю компании, которую отец пытался отнять. Дантэ передал следствию все записи и исчез из заголовков газет так же быстро, как появился на свадьбе.

Он не потребовал от меня любви за спасение.

Не напоминал, что назвал меня своей.

Однажды утром я спросила:

— Почему ты всё-таки сказал это перед четырьмястами людьми?

Он поставил передо мной чашку чая.

— Потому что твой отец всю жизнь говорил о тебе как о своей собственности. Я хотел, чтобы впервые кто-то заставил его услышать, что ты принадлежишь только себе.

Я долго молчала.

Потом улыбнулась.

На этот раз по-настоящему.

Через шесть месяцев я открыла маленькое бюро перевозок на другом конце города. Назвала его «Ласточка», хотя сначала боялась, что это имя будет слишком заметным напоминанием о матери.

Оказалось, наоборот.

Каждое утро я открывала окна, варила кофе и сама отвечала на первые звонки. На стене висел рисунок, который Пейдж принесла мне после суда: две птицы над рекой и кривой жёлтый дом.

— Я не умею рисовать, — сказала она.

— Зато умеешь возвращаться, — ответила я.

Мы не стали прежними сёстрами.

Но стали честными.

Пейдж сняла квартиру в соседнем доме и начала работать в благотворительном центре. Она больше не носила обручальное кольцо. Иногда мы пили чай на моей кухне и говорили о маме, не пряча голоса.

Ричард получил срок за финансовые махинации, подделку документов и организацию нападения. Картер признал вину после того, как следствие нашло переписку с водителем. Он написал мне из следственного изолятора семь писем.

Я не открыла ни одного.

Через год пришло последнее сообщение от адвоката отца.

«Ричард тяжело болен. Он просит увидеться с вами. Говорит, что хочет всё объяснить».

Я прочитала это утром, стоя у окна. За стеклом падал первый снег. Белые хлопья ложились на капот машины Дантэ, на тротуар и на маленькую вывеску моего бюро.

Он сидел на кухне и чинил сломанный замок на ящике.

— Ты можешь не отвечать, — сказал он.

— Я знаю.

— Хочешь ответить?

Я набрала короткую фразу.

«Мне больше нечего спасать в вашей жизни. Берегите себя сами».

Потом удалила номер.

В тот вечер Пейдж пришла с коробкой старых вещей матери. Я достала из неё фотографию, где мы втроём стояли у реки. Мне было девять, Пейдж — одиннадцать, а мама держала нас за руки.

На её платье была такая же ласточка, только целая.

Я приколола свою брошь к пальто.

Согнутое крыло больше не пыталась выпрямить.

Некоторые вещи должны напоминать не о том, как нас сломали, а о том, что мы всё равно улетели.

И я наконец вернулась домой — к себе.