ЧАСТЬ 4 — На семейном ужине я снова потеряла сознание, а утром заметила чужие следы на блузке — муж впервые перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…а следователь и два сотрудника финансовой полиции.

Звонок повторился.

Николай бросился к двери, но я встала перед ним.

— Не открывайте.

— Уйди с дороги, — процедил он.

— Они уже знают, где находятся документы.

Андрей резко повернулся ко мне.

— Ты вызвала полицию?

— Нет. Марина.

Я нажала на экран телефона и включила громкую связь. Сестра ответила сразу.

— Наташа, ты в безопасности?

— Пока да.

— Я отправила записи адвокату и в полицию. Они сказали, что уже получили копии.

Николай выругался и ударил ладонью по столу.

Латунная рамка задребезжала.

— Ты разрушила собственную жизнь, — сказал он. — Вместе с моей.

— Нет. Это сделали вы.

Андрей схватил меня за локоть.

— Давай поговорим без истерики.

Я посмотрела на его пальцы.

— Убери руку.

Он не отпустил.

Елена ударила его по запястью.

— Отойди от неё.

Андрей замер. На его лице впервые не осталось привычной уверенности.

В дверь снова позвонили, теперь долго и требовательно.

Николай прошептал:

— Елена, ты не понимаешь, что натворила.

— Я слишком долго понимала и молчала.

— Ты сядешь вместе с нами.

— Возможно.

Она посмотрела на меня.

— Но хотя бы один раз скажу правду сама.

Николай открыл дверь.

На пороге стояли следователь Кравцов и двое сотрудников. У одного в руке была папка с постановлением на обыск, у другого — прозрачный пакет для изъятых вещей.

— Николай Сергеевич? — спросил следователь.

— Что происходит?

— Мы проводим обыск по делу о подделке финансовых документов, незаконном использовании лекарственных препаратов и принуждении к подписанию бумаг.

Николай попытался рассмеяться.

— Это семейный конфликт.

— Тогда вам нечего бояться.

Следователь показал постановление.

В этот момент Андрей достал телефон.

— Мне нужно позвонить адвокату.

— Звоните, — спокойно сказал Кравцов. — Но ничего не трогайте.

Андрей набрал номер, отошёл к лестнице и заговорил почти шёпотом:

— Сергей, приезжай немедленно. Она всё записала.

Пауза.

— Нет, я не преувеличиваю.

Ещё пауза.

— Ты не можешь сейчас отказаться от дела.

Адвокат отказался.

Я услышала его голос из телефона, потому что Андрей случайно включил громкую связь.

— Андрей, я больше не ваш представитель. После того как узнал о записях, я не могу участвовать в этом деле.

— Ты обещал помочь.

— Я обещал защищать клиента, а не уничтожать доказательства и скрывать преступление.

Связь оборвалась.

Андрей медленно опустил руку.

Следователь попросил его пройти в гостиную. Там на столе стоял ноутбук, подключённый к моему диктофону. Я оставила запись открытой.

— Включите последний файл, — попросил Кравцов.

Андрей побледнел.

— Не нужно.

— Нужно.

Из динамиков раздался его собственный голос:

— Подпишешь сейчас. Утром не вспомнишь.

В комнате стало тихо.

Андрей слушал, как сам объясняет матери, что надо сделать со мной, как смеётся над моей памятью, как говорит, что я стану удобным виноватым лицом для чужих денег.

Он смотрел на меня, но я больше не отводила глаза.

— Я был напуган, — прошептал он.

— Я тоже.

— Я хотел защитить отца.

— А кто должен был защитить меня?

Ответа не было.

Николай попытался пройти к кабинету, но сотрудники остановили его. Из ящика достали папку, таблетки, телефоны и второй диктофон.

Елена сама передала следователю ключ.

Потом села на стул и заплакала.

Я не подошла к ней.

Не потому, что не жалела.

Просто больше не могла спасать людей от последствий их собственных решений.

Через несколько часов меня повезли в клинику. Врач показал результаты анализов и объяснил, что препарат подавлял дыхание и ухудшал память. Если бы я приняла ещё одну дозу, последствия могли стать необратимыми.

Я слушала его и смотрела на белую стену.

Вспомнила первую ночь, когда проснулась с перекошенными пуговицами.

Тогда я ещё просила Андрея не сердиться на меня за подозрения.

Теперь мне было страшно от другого.

Я почти поверила, что сама всё выдумала.

Утром я вернулась домой одна.

В спальне на кровати лежала его рубашка. В ванной стояла электрическая бритва. В шкафу между моими платьями осталась пустая полоса — место, где висели его вещи.

На туалетном столике лежала треснувшая косметичка.

Я открыла её и увидела маленький диктофон, который спас меня.

Он был весь в царапинах от ключей и металлической застёжки сумки. Я провела пальцем по корпусу и впервые за много месяцев позволила себе заплакать.

Через три недели Андрей позвонил из следственного изолятора.

Я долго смотрела на экран, прежде чем ответить.

— Наташа?

— Да.

— Я не знаю, слышишь ли ты меня.

— Слышу.

— Мама дала показания. Отец тоже скоро всё расскажет. Я могу получить срок.

Я молчала.

— Я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения, — продолжил он. — Но я хочу объяснить.

— Не нужно.

— Я любил тебя.

Я закрыла глаза.

— Любовь не усыпляет человека, не трогает его тело без согласия и не заставляет сомневаться в собственной памяти.

Он тяжело выдохнул.

— Можно я хотя бы узнаю, как ты?

— Я учусь спать без страха.

— Ты уедешь?

— Да.

— Куда?

— Туда, где мне не придётся каждый месяц садиться за один и тот же стол.

Он больше ничего не сказал.

Я завершила разговор.

Через два месяца я переехала во Львов и устроилась в небольшую аудиторскую фирму. Там никто не знал моей истории, и мне не приходилось доказывать, что я помню собственную жизнь.

По утрам я ходила за кофе на соседнюю площадь. Днём проверяла отчёты строительных компаний. Вечером открывала окно и слушала трамваи.

Первые недели я просыпалась от любого скрипа.

Потом стала спать до рассвета.

Однажды выпал первый снег. Он лёг на подоконник тонким белым слоем, и я поставила рядом чашку чая.

Марина приехала ко мне с племянницей Соней. Девочка принесла рисунок: маленький дом, жёлтые окна и женщина с красным шарфом у двери.

— Это ты, — сказала Соня.

— Почему я стою на улице?

— Потому что ты выбираешь, входить или нет.

Я засмеялась.

Детская фраза оказалась точнее всех заключений, которые я слышала за последние месяцы.

В тот вечер мы втроём пекли яблочный пирог. Соня испачкала мукой нос, Марина включила музыку, а я впервые поняла, что тишина может быть безопасной.

Через неделю пришло письмо от Андрея.

Он написал, что Николай признал вину по финансовому делу, Елена дала полные показания, а следствие подтвердило подделку документов и незаконное применение препаратов. Адвокат просил меня не возражать против примирения по одному из эпизодов.

В конце Андрей написал всего одну строку:

«Если когда-нибудь сможешь, дай мне возможность начать сначала».

Я не ответила.

Не из злости.

Просто моя жизнь уже началась сначала — без него.

Я достала из ящика тот самый диктофон. Он больше не работал, но я оставила его на полке возле окна. Рядом лежал рисунок Сони и стояла чашка с остывшим чаем.

Снег медленно покрывал город.

Я закрыла шторы, выключила свет и впервые не проверила, заперта ли дверь.

Диктофон молчал.

А я была свободна.