ЧАСТЬ 4 — Я отказалась отдавать ему мамины документы, а когда он потребовал объяснений, его уверенная улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Он не знал, что покупатель уже сидел в кабинете следователя.

И что деньги, полученные за дом, были переведены не на счёт риелтора, а на его личный счёт.

Игорь попытался вырвать телефон из моей руки, но нотариус встала между нами.

— Отойдите от неё.

— Это семейное дело!

— Теперь уже нет, — ответила она.

Через двадцать минут мы сидели в маленьком кабинете следственного отдела. На подоконнике стоял засохший фикус, а старые часы над дверью отставали на три минуты.

Игорь ходил из угла в угол.

— Я ничего не продавал, — повторял он. — Это была предварительная договорённость.

Следователь листал бумаги.

— Вы получили задаток?

— Да, но это не значит, что я совершил преступление.

— Вы подписали договор от имени собственника?

— Я наследник.

— Наследство не оформлено.

— Дом моей матери.

— На момент сделки собственником была Лариса Белова.

Игорь повернулся ко мне.

— Ты могла просто сказать, что не хочешь продавать.

— Я говорила.

— Нет. Ты ждала, пока я окажусь в ловушке.

— Я ждала, пока ты перестанешь считать меня частью мебели.

Он замолчал.

Юрист, тот самый мужчина в бежевом пальто, сидел рядом и нервно перебирал ручку. Наконец он наклонился к Игорю.

— Я прекращаю представлять ваши интересы.

— Что?

— Вы скрыли от меня зарегистрированный договор. И запись разговора с матерью.

— Я не знал о записи.

— Но знали, что дом вам не принадлежит.

— Не знал!

Юрист встал.

— Это вы будете объяснять следователю.

Игорь остался один.

Точнее, рядом была я, но он впервые понял: я больше не собираюсь его спасать.

На следующий день экспертиза подтвердила подлинность записи. Адвокат пытался утверждать, что мама была тяжело больна и не понимала значения своих действий.

Тогда нотариус принесла медицинскую карту.

В день подписания договора Елена Тимофеевна прошла обследование, ответила на все вопросы врача и собственноручно написала: «Понимаю содержание документа».

Игорь слушал это в кабинете следователя.

Ему включили запись целиком.

Сначала он сидел прямо. Потом опустил плечи. Когда из динамика прозвучала его собственная фраза: «Лариса ей никто», он прикрыл лицо ладонью.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Игорь не отвечал.

Запись продолжилась голосом матери:

— А я ответила, что именно поэтому она и стала мне семьёй.

Игорь резко встал.

— Вы не имеете права заставлять меня это слушать!

— Это ваши слова и слова вашей матери.

— Я был зол.

— Вы были взрослым человеком.

Он снова сел.

Я стояла у двери и смотрела на него. Мне хотелось плакать, но не от жалости к нему. Просто мама наконец сказала вслух то, что я боялась даже подумать.

Через неделю суд запретил Игорю распоряжаться домом и обязал вернуть покупателю задаток. За попытку продать чужую недвижимость и подделать сведения в документах ему назначили наказание, а дело о давлении на мать выделили отдельно.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было доказывать, что я не воровка.

Решение хранилось в новой папке, но рядом с ним лежал тот самый маминым почерком написанный лист. Я не прятала его. Просто убрала в ящик, где раньше держала рецепты.

Дом я не продала.

В первую субботу после всех разбирательств мы с Женькой приехали туда с краской, инструментами и двумя термосами чая. В коридоре всё ещё пахло пылью, зато в кухне солнечный свет лёг на пол широким прямоугольником.

Женька открыл шкаф.

— Мам, сахарница разбита.

— Знаю.

— Купим новую?

— Купим.

Он нашёл на полке мамины часы с трещиной на стекле.

— Эти тоже оставим?

— Конечно.

— Они отстают.

— Я привыкла.

Мы вынесли из спальни старый шкаф, заклеили окно, заменили доску на крыльце. Вечером Женька сел прямо на пол и устало прислонился к стене.

— Ты всё равно его любишь? — спросил он.

Я поняла, что говорит об Игоре.

— Когда-то любила. Мы были детьми.

— А сейчас?

— Сейчас мне его жаль.

— После всего?

— Жалость не означает, что я должна снова открыть дверь.

Он кивнул.

— Правильно.

Через три месяца я перенесла пекарню в дом номер двадцать шесть. В бывшей гостиной поставила длинный деревянный стол, у окна — печь, а на стене повесила табличку «Хлеб Елены».

Тоня сказала, что название слишком красивое.

— А как надо?

— «Булки Лариски».

Мы смеялись так громко, что Женька выглянул из комнаты.

Первые недели я просыпалась в пять утра от тишины. Потом слышала, как щёлкает печь, как за окном вороны спорят из-за корки хлеба, как мамины часы отсчитывают свои семь минут.

В ноябре выпал первый снег.

Женька пришёл после школы с рисунком. На нём был наш дом, дым из трубы и три фигуры во дворе: я, он и маленькая собака, которую мы тогда ещё только собирались взять.

— А бабушка где? — спросила я.

— В окне.

Он показал на маленький жёлтый квадрат на втором этаже.

— Она смотрит, как мы печём.

Я отвернулась к раковине, чтобы сын не увидел мои глаза.

В тот же вечер пришло сообщение от Игоря.

«Лариса, давай поговорим. Я всё понял. Мне нужна только моя часть. Я могу начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Начни. Но без меня».

Он звонил ещё четыре раза. Потом написал, что сожалеет, что был растерян, что мать настроила нас друг против друга, что я разрушила его жизнь.

Я не стала отвечать.

Не потому, что хотела наказать его молчанием. Просто в моей жизни больше не было места для человека, который вспоминал обо мне только тогда, когда ему требовалось открыть чужую дверь.

Зимой покупатели стали приходить в пекарню ещё до открытия. Нина Ивановна брала половину буханки и каждый раз говорила:

— Ларис, вот теперь это действительно ваш дом.

Я улыбалась.

— Теперь — наш.

Иногда я поднималась на второй этаж и открывала окно. Переулок изменился: у Витька появилась новая крыша, Галька поставила скамейку, а баба Зоя перестала прятаться за занавеской.

Чёрная машина больше не приезжала.

В один из мартовских вечеров я услышала, как в замке повернулся ключ. На пороге стоял Игорь. Худой, уставший, без дорогого пальто и золотого перстня.

— Я не войду, если нельзя, — сказал он.

Я держала в руках противень с горячими пирогами. От них шёл пар, пахло яблоками и корицей.

— Нельзя.

Он опустил глаза.

— Я хотел увидеть дом.

— Он больше не твой.

— Я знаю.

— Тогда зачем пришёл?

Игорь долго молчал.

— Мама правда любила тебя больше?

Я посмотрела на его лицо. Впервые за всё время он не злился и не торговался. Просто задавал вопрос, на который давно боялся услышать ответ.

— Она любила вас по-разному, — сказала я. — Но рядом с ней была я.

Он кивнул.

— Можно хотя бы посмотреть на кухню?

Я покачала головой.

— Нет.

Он вздрогнул, будто это короткое слово оказалось тяжелее любого судебного решения.

— Понял.

И ушёл.

Я закрыла дверь, повернула ключ и вернулась к печи. На стене тикали мамины часы, отставая на семь минут. На столе остывал хлеб, а за окном падал редкий мартовский снег.

Я сняла с полки разбитую сахарницу, которую мы склеили золотым клеем. Трещина осталась, но теперь она была похожа на тонкую линию света.

Я поставила сахарницу рядом с часами.

Дом больше никого не ждал.

И я тоже.