ЧАСТЬ 4 — Я вернулась на одесский кинофестиваль, но после одной фразы режиссёра мой сын вдруг побледнел

ЧАСТЬ 4

Я перезвонила в клинику сразу же, но номер уже не отвечал.

Платон стоял напротив меня посреди пустого коридора кинотеатра. В его руке дрожал красный браслет.

— Мам, что она сказала?

Я не стала прятать телефон.

— Что в твоём медицинском деле есть документ, о котором я ничего не знаю.

— И Олег написал, чтобы мы туда не ехали?

— Да.

Платон посмотрел на меня прямо.

— Тогда мы поедем.

Через час Ирина позвонила знакомому юристу в Брюсселе. Он проверил номер клиники и выяснил, что звонившая действительно работала в архиве, но сообщение с угрозой отправили не из Бельгии. Его отправили с телефона Олега.

Воронцов и Олег пытались вернуть контроль.

Они звонили журналистам, требовали удалить запись, рассылали письма о незаконной публикации разговора. Один из журналистов позвонил мне лично.

— Воронцов утверждает, что аудио подделано.

— Пусть предоставляет экспертизу.

— Он говорит, что вы мстите ему за потерянную роль.

— Я хочу только вернуть деньги людям, которые вам поверили.

— А история с сыном?

Я посмотрела на Платона.

— Она не имеет отношения к его афере. И я не позволю использовать ребёнка, чтобы снова заставить меня молчать.

В тот же день адвокат Воронцова отказался представлять его интересы.

Он прислал Ирине короткое письмо: «После ознакомления с полным объёмом материалов я прекращаю сотрудничество с Артёмом Воронцовым».

Через два часа Олег попытался позвонить мне.

Я не ответила.

Он позвонил Платону.

Платон включил громкую связь.

— Платон, ты должен понять, твоя мать скрывала от тебя правду, — говорил Олег. — Я единственный, кто пытался сделать так, чтобы вы не остались ни с чем.

— Вы сказали, что украдёте её имя, — ответил Платон.

На другом конце стало тихо.

— Ты слышал запись?

— Да.

— Это разговор без контекста.

— Тогда назовите контекст.

Олег тяжело вздохнул.

— Твоя мать всегда выбирала работу. Даже сейчас она использует тебя для своей защиты.

Я хотела забрать у Платона телефон, но он поднял ладонь.

— Вы сами сказали, что я для вас слишком занятой ребёнок, чтобы разобраться в бумагах. Я всё слышал.

Олег отключился.

Платон долго смотрел на погасший экран.

— Я думал, что он спас нас, — сказал он.

— Я тоже.

Вечером мы вернулись в гостиницу. На кровати лежала янтарная ласточка. Заколка сломалась: от одного крыла откололся маленький кусочек янтаря.

Я взяла её в ладонь и вспомнила первый день в Бельгии. Платон тогда стоял у окна в слишком большом свитере и говорил, что ласточка обязательно найдёт дорогу назад.

— Я починю, — сказал он.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что сначала нам нужно перестать чинить всё за других.

Через три дня мы приехали в Брюссель. В архиве клиники нас встретила Ида Вермеер — женщина, звонившая мне в тот вечер.

— Простите, что связь оборвалась, — сказала она. — Я увидела, что в вашем деле кто-то пытался изменить доступ к архиву.

— Какой документ вы нашли?

Ида положила на стол папку с медицинской печатью.

— Это не результат нового анализа. Это исправление старой записи. В вашем деле указано, что биологический отец Платона — мужчина, названный в документах «неизвестным». Но рядом есть заявление Олега, будто вы просили удалить фамилию отца из всех бумаг.

Платон молчал.

— Я никогда такого не подписывала, — сказала я.

— Мы тоже так решили. Поэтому подняли первичный документ.

Ида протянула мне лист.

Я прочитала имя.

Это был не Олег и не Воронцов. Это был Николай Мишин — мой бывший муж, погибший за несколько месяцев до рождения Платона и считавшийся его отцом.

— Но зачем Олегу было менять запись? — спросила я.

Ида ответила не сразу.

— Потому что в страховочном соглашении вашего бывшего мужа указано, что часть средств после его смерти должна была перейти ребёнку. Деньги не были выплачены. Кто-то каждый год подтверждал, что наследник не установлен.

Платон поднял глаза.

— Значит, всё это время кто-то забирал деньги, которые предназначались мне?

— Похоже на то, — сказала Ирина, приехавшая с нами.

Я закрыла папку.

В тот момент я поняла: Олег не просто хотел убрать меня из кино. Он годами использовал моё доверие, моё имя и даже смерть Николая, чтобы добраться до денег Платона.

Но теперь у него не осталось места, где можно спрятаться.

Следователи открыли отдельное дело. Банковские выписки показали переводы на счета Олега и компании Воронцова. Суд заморозил имущество, купленное на средства фонда. Людям начали возвращать деньги.

На заседании Олег сидел в первом ряду. Он выглядел меньше, чем прежде, будто из него выпустили воздух.

Когда прокурор включил запись, в зале прозвучал его собственный голос:

— Она слишком занята ребёнком, чтобы разбираться в бумагах.

Олег опустил голову.

Я смотрела на него и не чувствовала торжества.

Только усталость.

Когда запись закончилась, судья спросила:

— Подсудимый, вы подтверждаете, что это ваш голос?

Олег долго молчал.

— Да.

Это было первое честное слово, которое я услышала от него за много лет.

После заседания он подошёл ко мне в коридоре.

— Ксения, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я не хотел причинить вред Платону.

— Но ты причинил.

— Мне нужны были деньги.

— А мне нужно было доверие. Мы оба не получили того, чего хотели.

Он протянул руку, но я не пожала её.

— Ты ещё можешь отозвать заявление о гражданском иске, — прошептал он.

— Нет.

— Ты разрушишь мне жизнь.

— Нет, Олег. Я просто перестану спасать тебя от последствий твоих решений.

Мы разошлись в разные стороны.

Через несколько недель я вернулась в Одессу. В моей квартире пахло пылью, свежей краской и морем. На полке стояла единственная фотография из Бельгии: Платон у окна, в большом свитере, с серьёзным лицом.

Я не стала прятать её в ящик.

Наоборот, поставила рядом новую — мы с Платоном сидим на ступенях кинотеатра, и он впервые за долгое время смеётся.

Я снова начала работать.

Не соглашалась на роли, где от меня требовали быть удобной. По утрам ходила пешком к морю, днём читала сценарии в маленьком кафе на Дерибасовской, а вечером слушала, как Платон репетирует на гитаре.

Он поступил в художественную школу и нарисовал для меня новую ласточку. На этот раз не из янтаря, а тушью на белом листе.

— Эту нельзя сломать, — сказал он.

— Даже если нам снова придётся уехать?

— Мы уже знаем дорогу назад.

Первые деньги, возвращённые фондом, мы направили на восстановление детского отделения в больнице. Платон настоял, чтобы на стене там появилась большая птица.

— Пусть дети знают, что возвращение возможно, — сказал он.

Весной пришло последнее сообщение от Олега.

«Я освободился. Дай мне шанс увидеться. Я всё ещё считаю тебя семьёй».

Я прочитала его на кухне. За окном шёл первый тёплый дождь.

Платон сидел за столом и раскрашивал новую обложку для своего альбома.

— Ты ответишь? — спросил он.

— Да.

Я написала: «Я больше не держу на тебя злость. Но возвращаться в прежнюю жизнь не буду. Береги себя».

И поставила точку.

Потом достала из ящика янтарную заколку. Мастер аккуратно восстановил отколотое крыло, но маленький шрам всё равно остался. Я прикрепила ласточку к волосам перед выходом.

Внизу меня ждал Платон. На улице пахло мокрым камнем и морем. Мы пошли к кинотеатру, где когда-то начался самый страшный вечер моей жизни.

Теперь двери были открыты.

Я больше не боялась входить.