ЧАСТЬ 4 — Я пришла на рождественский ужин бывшего мужа с четырьмя детьми, а его невеста вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Обвинят меня в чём? — спросил Конрад.

В трубке повисла тишина.

Потом голос председателя стал тише:

— В сокрытии наследников и уничтожении документов. У нас есть копии всего.

Связь оборвалась.

Конрад медленно опустил телефон. За окном снег падал на тёмную террасу, а в гостиной четверо детей молча смотрели на человека, который должен был быть их отцом.

Рид первым нарушил тишину.

— Я ухожу.

— Вы не можете уйти, — сказал Конрад. — Вы участвовали в этом.

— Именно поэтому я ухожу сейчас. И завтра дам показания.

— Вы обещали моему отцу хранить тайну.

— Мой договор закончился вместе с его смертью.

— Вы разрушите мою жизнь.

Рид взял портфель.

— Нет, мистер Эшби. Это сделал не я.

Он вышел, оставив на ковре мокрые следы от ботинок.

Конрад сразу позвонил своему адвокату. Я стояла у окна и видела, как он ходит по комнате, наступая на тени от гирлянд.

— Мне нужен план, — говорил он. — Нет, не заявление для прессы. Мне нужно убрать эти документы.

Пауза.

— Что значит, вы больше не представляете меня?

Он сел на край кресла.

— Вы не можете бросить меня сейчас.

Ещё одна пауза.

— Потому что я подписывал бумаги? Я не знал, что они поддельные!

Он слушал, и с каждым словом его лицо становилось пустее.

— Вы хотите сказать, что я сам подтвердил их подлинность?

Адвокат ответил что-то ещё.

Конрад медленно убрал телефон от уха.

— Он отказался от дела, — сказал он.

— Почему? — спросила Вивиан.

— Потому что восемь лет назад я подписал заявление, что не имею детей и не знаю о возможных наследниках.

Я посмотрела на него.

— Ты подписал это добровольно?

— Я думал, что защищаю себя от твоего обмана.

Маргарет поставила письмо на стол.

— Ты даже не проверил мой архив.

— Ты скрыла его от меня.

— Я думала, что ты всё знаешь.

— А я думал, что вы обе лжёте.

Эта фраза повисла между нами. В ней не было силы. Только усталость.

Через час Рид вернулся с маленьким переносным проигрывателем. Он поставил его на стол и нажал кнопку.

Сначала послышался треск старой записи.

Потом голос Артура.

«Конрад должен уйти до рождения детей. Если он узнает, что их четверо, он останется из чувства долга. Я не позволю женщине без состояния получить фамилию Эшби. Подделайте её письмо. Пусть сын решит, что она обманывает его».

В комнате стало невозможно дышать.

Следующая фраза прозвучала ещё страшнее:

«Если Сесили придёт к Маргарет, скажите ей, что дети будут объявлены незаконными и отняты через суд. Она испугается. Такие женщины всегда выбирают безопасность».

Конрад слушал самого себя из прошлого — не на записи, а в собственной памяти. Все его слова о ловушке, о расчёте, о том, что я хотела разрушить его жизнь, вдруг прозвучали чужими и одновременно его собственными.

Он закрыл лицо ладонями.

— Я сказал это тебе в тот вечер.

— Да.

— Я даже не спросил, сколько детей.

— Нет.

— Я просто ушёл.

— Да.

Он посмотрел на четверых детей.

— Можно мне… хотя бы узнать, что они любят?

Я взглянула на Милу. Она держала за руку Айрис. Ной спрятался за диваном, а Тео рассматривал деревянную звезду на своём шарфе.

— Сегодня нет, — сказала я. — Сегодня им нужен сон.

Конрад кивнул. Он впервые не спорил.

Мы переночевали в гостинице неподалёку. Дети уснули почти сразу, утомлённые дорогой и напряжением. Я долго сидела у окна, держа на ладони медный колокольчик с трещиной.

Он был тёплым от моего тела.

Утром Маргарет приехала с папкой и ещё одной новостью. Она рассказала, что Артур оставил детям не только долю в компании, но и отдельный траст на образование. Я отказалась брать деньги для себя.

— Это не награда, — сказала Маргарет. — Это то, что у них украли.

Она помогла мне нанять независимого адвоката. Документы отправили в совет директоров и в прокуратуру штата. Рид дал показания. Двое сотрудников признались, что уничтожали мои письма по приказу Артура.

Конрад не был арестован.

Но он потерял должность, право распоряжаться семейными счетами и ту безупречную репутацию, которой так гордился. Его публичное заявление вышло через три дня. В нём он признал, что оставил беременную жену, не проверив обвинения, и попросил не обвинять детей в поступках взрослых.

Я прочитала его заявление на кухне, пока Мила раскладывала на столе цветные карандаши.

— Мам, он теперь будет жить с нами? — спросила она.

— Нет.

— А может приходить?

— Только если вы захотите и если рядом буду я.

Ной поднял голову.

— Он правда наш папа?

Я поставила перед ним кружку с какао.

— По крови — да. Папой становятся не только по крови.

Он подумал и кивнул.

— Тогда пусть сначала научится.

Через три месяца мы переехали из Финикса в небольшой городок у подножия гор. Я открыла консультационное бюро для матерей, которым нужна была помощь с документами и семейными спорами. В кабинете пахло кофе и бумагой. На стене висел рисунок Айрис: пять фигур под огромным жёлтым солнцем.

Четверо детей и одна мама.

Конрад приезжал раз в две недели. Сначала дети прятались за мной. Потом Тео однажды показал ему деревянную звезду и спросил, умеет ли он строгать.

Конрад не умел.

Но он сел рядом и стал учиться.

Он больше не требовал любви. Не называл себя жертвой. Не говорил, что отец заставил его. Иногда он просто молчал и слушал, как дети рассказывают о школе.

Маргарет приезжала по воскресеньям. Она привозила пироги, старые фотографии и каждый раз просила прощения. Я не могла вернуть ей восемь лет, но перестала отвечать, что ей не за что извиняться.

Ей было за что.

Однажды в ноябре, когда выпал первый снег, на мой телефон пришло сообщение от Конрада.

«Я продал дом в Монтане. Хочу передать детям свою долю без условий. И ещё хочу спросить, есть ли у меня шанс когда-нибудь стать частью вашей семьи».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«У детей будет выбор. У меня тоже. Не проси меня забыть прошлое. Просто не повторяй его».

Он ответил не сразу.

«Я понял».

На следующий день Мила помогала мне украсить дверь. Она взяла медный колокольчик с трещиной и привязала к нему новую красную ленту.

— Мам, он теперь будет звонить?

Я прикрепила колокольчик к крючку возле кухни.

— Да.

— А если мы не захотим открывать?

— Тогда не откроем.

Снег ложился на подоконник. В доме пахло корицей, детскими варежками и горячим молоком. Четыре голоса спорили в коридоре из-за последней деревянной звезды.

Я коснулась колокольчика.

Он звякнул — неровно, хрипло, но уже не печально.

И впервые за восемь лет я не ждала, кто войдёт.