ЧАСТЬ 4

Инес не договорила.

Я уже набирал номер банка.

— Заблокируйте все операции, кроме оплаты медицинских счетов родителей, — сказал я. — Немедленно.

Диего сделал шаг назад.

— Ты не имеешь права.

— Это мой счёт.

— Ты сам дал мне доступ.

— Для оплаты лекарств и ремонта. Не для перевода всех денег на чужой счёт.

Вероника схватила его за рукав.

— Диего, уходим.

— Замолчи.

— Я сказала, уходим!

Он впервые не ответил ей.

Через десять минут в мастерскую приехал банковский служащий, которого Инес вызвала вместе с полицейскими. Ночь была тёплой, но отец сидел, завернувшись в шерстяной плед. На его коленях лежал тот самый ржавый ключ.

Диего попытался вернуть себе уверенность.

— Это семейный спор. Никакого преступления здесь нет.

Инес положила на стол распечатку.

— Тогда объясните, почему с вашего телефона отправлялась заявка на перевод средств человека, который не давал вам такого распоряжения.

— Я действовал в интересах семьи.

— Почему деньги должны были уйти на счёт вашей фирмы?

Диего промолчал.

— Потому что фирма почти обанкротилась? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты ничего не понимаешь в бизнесе.

— Я понимаю, что ты потратил деньги родителей и мои деньги, а потом запер их в комнате за прачечной.

Один из полицейских попросил его отойти от двери.

Диего выпрямился.

— Вы не можете меня задержать из-за записи.

— Пока мы просим вас проехать для объяснений, — ответил полицейский. — Но лучше не сопротивляйтесь.

Вероника побледнела.

— Я ничего не подписывала.

Инес посмотрела на неё.

— На записи ваш голос тоже слышен.

Вероника закрыла глаза.

Диего понял, что впервые за много месяцев никто не собирается ему уступать.

Его увели до рассвета.

В семь утра приехал нотариус. Он долго рассматривал копию договора, потом снял очки и протёр их краем рубашки.

— Я не заверял эту сделку, — сказал он.

— Но здесь стоит ваша печать.

— Печать украли из моего кабинета три месяца назад. Я подал заявление.

Отец закрыл лицо руками.

Мать тихо плакала, но это были не слёзы страха. Она плакала от усталости, которая наконец перестала быть тайной.

Через неделю в полиции показали Диего запись целиком. Инес настояла, чтобы я тоже присутствовал. Комната была маленькой, с голыми стенами и металлическим столом. Диктофон стоял посередине.

Сначала Диего слушал, скрестив руки.

Потом из динамика прозвучал его собственный голос:

— Подпишете здесь — останетесь жить в доме.

Диего моргнул.

— Это вырвано из разговора.

Запись продолжилась.

— После подписания они будут жить за прачечной. Гостиную мы переделаем.

Вероника рядом с ним зажала пальцами губы.

Диего медленно повернул голову к динамику, словно голос принадлежал незнакомцу.

— Я не мог так сказать.

Инес ответила спокойно:

— Но сказали.

Он посмотрел на меня.

— Альваро, я хотел спасти фирму.

— Ты мог попросить.

— Ты бы отказал.

— Нет. Я бы отказал краже.

Он опустил глаза.

Это был первый раз, когда мой брат услышал себя со стороны и не смог спрятаться за словами о семье.

Договор признали недействительным через два месяца. Деньги вернули частично: банк успел остановить перевод, а часть средств нашли на счёте фирмы. Остальное Диего должен был возмещать по решению суда. Вероника заключила соглашение со следствием и признала, что знала о поддельных бумагах.

Я не радовался.

Когда отец спросил, хочу ли я увидеть брата, я ответил:

— Не сейчас.

— Ты его ненавидишь?

— Нет. Я просто больше не буду спасать его от последствий.

В день, когда родители вернулись в свою спальню, мать сняла с кровати покрывало, которое принесла Вероника. Под ним осталась маленькая вмятина от чужого чемодана.

Отец вынес из-за прачечной две узкие кровати и поставил их у стены в мастерской. В пустой комнате остались только царапины на полу и круглый след от ножки обогревателя.

На гвозде висел мой детский рисунок. Я нарисовал дом, лимонное дерево и троих людей во дворе. Четвёртого человека тогда ещё не было: Диего родился позже.

Мать сняла рисунок и долго держала его в руках.

— Ты всё это время хранил его?

— Я думал, что потерял.

— Мы не потеряли, — ответила она. — Мы просто слишком долго смотрели не туда.

Через три месяца я перестал переводить деньги на общий счёт. Не потому, что хотел наказать родителей. Наоборот. Я открыл для них отдельный счёт, оформил медицинскую страховку и нанял помощницу, которая приходила дважды в неделю.

Отец снова начал работать в мастерской. Ему нельзя было поднимать тяжёлые доски, поэтому он делал маленькие деревянные игрушки. Первой стала крошечная скамейка с неровной спинкой.

— Для лимонного дерева, — сказал он.

Мать посадила у окна базилик. Каждое утро она открывала ставни, и кухня наполнялась запахом земли и свежего хлеба.

Я вернулся в Мадрид, но стал приезжать каждые две недели. Снимал комнату в той же гостинице, ходил пешком по старым улицам и больше никогда не входил в родительский дом через главный вход без стука.

Даже когда мать говорила:

— Альваро, ты дома.

Я всё равно отвечал:

— Можно войти?

Она смеялась и открывала дверь шире.

Однажды зимой, спустя почти полгода, пошёл первый снег. Для Кармоны это было редкостью. Белые хлопья легли на лимонные листья и на каменную дорожку возле мастерской.

Отец сидел у окна и вырезал деревянную птицу. Я пришёл с сыном моей сестры — маленьким Матео, который всё время задавал вопросы.

Он заметил ржавый ключ на полке.

— Дедушка, что он открывает?

Отец посмотрел на меня.

Я ожидал, что он ответит сам.

— Он открывает не дверь, — сказал отец. — Он открывает правду.

Матео нахмурился.

— А правда где живёт?

Отец улыбнулся.

— Там, где люди перестают бояться.

В тот же вечер мне пришло сообщение от Диего. Короткое. Он просил встретиться и говорил, что всё понял.

Через час позвонила Вероника.