ЧАСТЬ 4 — После семнадцати лет преданности я услышала, почему он стыдится меня, но его улыбка исчезла первой

ЧАСТЬ 4

Феликс позвонил в международную службу безопасности, а Дэн — в консульство. Я набрала номер матери.

Сначала никто не отвечал.

Потом в трубке раздался незнакомый мужской голос:

— Ваши родители на раскопках. Они в безопасности.

— Кто вы?

— Человек, который советует вам не вмешиваться в дела, которых вы не понимаете.

Связь оборвалась.

Я стояла посреди комнаты, сжимая телефон, пока ногти не впились в ладонь.

— Это не доказательство, что с ними что-то случилось, — сказал Феликс.

— Но они используют их, чтобы заставить меня вернуться.

— Именно поэтому ты не поедешь к Клайду.

Он говорил спокойно, но я видела, как напряглась его челюсть.

Через десять минут позвонил его адвокат Артур.

— Я просмотрел запись, — сказал он. — Она подтверждает сговор, давление и попытку завладеть активами. Но нам нужно получить оригинал и зафиксировать угрозы.

— Клайд написал, что мои родители живы только пока я молчу.

— Сохраните сообщение. Не отвечайте.

— А если он действительно удерживает их?

— Тогда мы найдём их через официальные каналы. Если поедете одна, вы лишите нас возможности защитить вас.

Я хотела возразить, но в этот момент Дэн открыл ноутбук.

— Смотрите. На записи есть продолжение.

Мы снова услышали голоса.

После слов Клайда о моей зависимости в комнате наступила тишина.

Затем Линн спросила:

— А если Жазель узнает о контрольном пакете?

— Не узнает, — ответил Клайд. — Её родители специально скрыли это до двадцати пяти лет, чтобы она не стала мишенью. Но если она выйдет за меня, всё будет под моим контролем.

Гарольд усмехнулся.

— А если она не согласится?

— Тогда она сама попросит нас спасти её от одиночества.

Я слушала собственное прошлое в его голосе. Все советы «отдохнуть от Клайда», все семейные намёки, что я слишком хрупкая для самостоятельной жизни, каждая его холодная пауза — всё это было частью плана.

Клайд не просто перестал меня любить.

Он решил превратить мою любовь в поводок.

— Я хочу, чтобы это услышали все, — сказала я.

Артур приехал через час. Он не просил меня быть сильной и не говорил, что всё будет хорошо. Он разложил на столе документы, записал угрозу, отправил копию записи нотариусу и подготовил заявление.

В ту же ночь он связался с консульством. К утру выяснилось, что родители действительно находились под наблюдением людей Гарольда, но не были заперты. Их задержали на раскопках, забрали телефоны и убедили, что в стране начались беспорядки.

Когда мать наконец позвонила, я услышала, как она плачет.

— Жазель, прости нас. Мы думали, что защищаем тебя, скрывая документы.

— Вы не виноваты в том, что я доверяла не тому человеку.

— Мы должны были рассказать правду.

— Теперь расскажите всё.

Они рассказали.

Мой дедушка создал фонд для меня после смерти бабушки. Родители управляли им до моего двадцатипятилетия, а затем контроль переходил ко мне. Семья Клайда узнала об этом пять лет назад. Сначала они хотели соединить компании браком, потом решили, что проще сломать меня психологически.

Линн подделывала письма от моего имени, чтобы показать Клайду, будто я преследую его. Дрю распространял среди знакомых слухи о моей нестабильности. А Клайд годами играл роль единственного человека, который якобы способен меня терпеть.

Я не была слабой.

Меня приучали так себя чувствовать.

Через два дня Клайд потребовал личной встречи. Артур запретил мне идти одной, и мы встретились в переговорной его адвокатской фирмы.

Клайд вошёл в дорогом костюме, но выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Ты всё неправильно поняла, — сказал он.

— Я услышала запись.

— Это разговор, вырванный из контекста.

Дэн включил воспроизведение.

В комнате прозвучал голос Клайда:

«Стоит мне отвернуться, и она развалится».

Клайд замер.

Он услышал самого себя со стороны.

На его лице впервые не было высокомерия. Только растерянность человека, который внезапно понял: слова нельзя вернуть в рот, как кровь нельзя вернуть в порез.

— Я был зол, — прошептал он.

— Ты был расчётлив, — ответила я.

— Я хотел защитить тебя от своей семьи.

— Тогда почему ты собирался лишить меня всего?

Он посмотрел на Артура.

— Вы не можете использовать эту запись.

— Уже используем, — сказал адвокат. — И против вас поданы заявления о шантаже, подделке документов и мошенническом сговоре.

Клайд повернулся ко мне.

— Жазель, мы знакомы семнадцать лет.

— Именно поэтому ты знал, куда бить.

— Я могу всё исправить.

— Нет. Ты можешь впервые столкнуться с последствиями.

После этого начались звонки.

Клайд звонил моему отцу, дедушке, Артуру и даже Перетто, пытаясь найти человека, который уговорит меня отозвать заявление.

Линн отправила мне длинное письмо, где называла себя жертвой обстоятельств.

«Я лишь повторяла то, что говорил Клайд».

Я ответила одной строкой:

«Именно поэтому ваша подпись стоит под каждым документом».

Гарольд попытался продать долю компании через подставное лицо. Сделку остановили. Нотариус подтвердил подлинность фонда, а финансовая проверка обнаружила переводы на счета Линн и Дрю.

Клайд ещё несколько недель пытался сохранить контроль.

Но контроль — это не власть, если все наконец перестали тебе верить.

На слушании он сидел напротив меня. Судья зачитала переписку, угрозы и заключение эксперта по записи. Линн признала, что подделывала письма. Дрю согласился сотрудничать. Гарольд потерял должность в компании и право распоряжаться её активами.

Клайда признали виновным в мошенническом сговоре и угрозах. Он получил наказание, которое определил суд.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

После заседания Клайд попросил поговорить со мной в коридоре.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказал он.

Я посмотрела на человека, который когда-то держал меня за руку, когда я боялась переходить дорогу.

— Ты любил ту версию меня, которая никогда бы тебе не возразила.

Он опустил глаза.

— У тебя есть кто-то другой?

Я взглянула на Феликса, ждавшего у окна.

— У меня есть я. А рядом со мной человек, которому не нужно меня ломать, чтобы чувствовать себя сильным.

Через несколько месяцев родители вернулись домой. Особняк перестал казаться музеем. Мы выбрали для меня отдельную мастерскую на солнечной стороне, и мать каждое утро оставляла на подоконнике чашку чая с мятой.

Я закончила обучение во Флоренции и открыла небольшую студию в городе у реки. На стенах висели мои картины, а возле окна стоял мольберт, который скрипел при каждом движении.

Феликс не стал моим спасителем.

Он стал человеком, который спрашивал, нужна ли мне помощь, и принимал ответ, даже если я говорила «нет».

По воскресеньям мы гуляли по набережной. Иногда к нам приезжали родители. Дэн приносил слишком сладкую выпечку и делал вид, что не умеет читать мои картины.

Однажды зимой моя маленькая племянница, дочь Дэна, нарисовала меня на листе бумаги.

— Это ты, — сказала она. — Ты выходишь из домика.

— А где дверь?

— Ты сама её открыла.

Я прикрепила рисунок к стене.

В тот вечер пришло последнее письмо от Клайда. Он писал, что изменился, что тюрьма заставила его всё понять, что мы могли бы начать сначала.

Я прочитала письмо до конца.

Потом положила его в ящик, не ответив.

Феликс стоял у двери мастерской.

— Тебе больно?

— Немного.

— Хочешь, я останусь?

— Да. Но не потому, что боюсь быть одна.

— Я знаю.

Я достала из ящика браслет с фарфоровой птицей. За годы маленькое крыло покрылось царапинами, а застёжка стала слабой. Раньше я носила его как доказательство того, что Клайд когда-то любил меня.

Теперь я пришила к нему новую тонкую ленту и повесила птицу на ручку окна.

За стеклом шёл первый снег.

Белые хлопья садились на подоконник, на рисунок девочки, на краешек письма, которое я так и не отправила.

Фарфоровая птица качнулась от сквозняка.

И впервые за семнадцать лет я не стала её удерживать.