ЧАСТЬ 4

…В трубке раздался треск, затем связь оборвалась.

Я вырвал лист из блокнота и написал: «Это ловушка».

— Конечно, — сказала Елена. — Но Павел действительно исчез. И если он успел забрать архив, мы должны найти его раньше Ричарда.

Следователь Лапин покачал головой.

— Один вы никуда не поедете.

— Он и не поедет один, — ответила Елена.

Через час в больничный коридор вошли двое сотрудников полиции. Я сидел в инвалидном кресле, придерживая ладонью повязку на подбородке. В кармане лежала та самая медная застёжка, снятая с моей сумки. Я забрал её после того, как внутренний шов распустили.

Она царапала пальцы.

Это было хорошо.

Мне нужно было чувствовать хоть что-то, кроме тупой боли.

В половине первого ночи мы приехали к бетонному заводу. За сетчатым забором стояли ржавые силосы, а ветер гонял по асфальту обрывки упаковочной плёнки. Елена держала папку под мышкой. Лапин шёл впереди.

Дверь старой диспетчерской была приоткрыта.

Внутри пахло пылью, мокрым цементом и горелой проводкой.

— Павел? — позвал Лапин.

Из темноты донёсся стук.

Мы нашли его связанным в подсобке. Он был жив, но у него рассекли бровь. Рядом стоял металлический ящик из-под инструментов.

— Архив здесь, — прошептал Павел. — Я спрятал его, когда понял, что Ричард собирается всё сжечь.

— Кто тебя избил? — спросила Елена.

Павел посмотрел на меня.

— Ваш отец. И сказал, что вы сами отдадите ему накопитель, если он покажет вам запись, где мать смеётся.

Я почувствовал, как пальцы сжались вокруг медной застёжки.

— Он хотел, чтобы вы приехали один, — продолжил Павел. — В подвале стояла канистра с бензином. Он собирался уничтожить архив и заявить, что вы устроили пожар.

Лапин открыл металлический ящик. Внутри лежали журналы платежей, печати подставных фирм, копии договоров и красная флешка с резервными файлами.

На этот раз доказательств было достаточно.

На рассвете Ричарда задержали в гараже, когда он пытался выехать на грузовике. Диану нашли дома. Она сидела за кухонным столом и складывала в дорожный чемодан драгоценности.

— Вы не понимаете, кто мы, — кричала она, когда на неё надели наручники.

Лапин ответил:

— Теперь понимаем.

Но самое страшное для отца произошло не в тот момент.

Через два дня в следственном кабинете ему включили запись с нашей гостиной. Ричард сидел напротив меня, уже без дорогих часов и без привычной уверенности. Между нами стоял диктофон.

Сначала прозвучал его голос:

— Может, теперь научишься держать свой рот закрытым.

Потом голос Дианы:

— Если выживет, обвиним в нападении.

Ричард смотрел на пол.

— Это монтаж, — сказал он.

Елена положила перед ним заключение эксперта.

— Независимая проверка подтвердила подлинность каждой записи.

— Он мой сын.

Я впервые заговорил после операции. Голос был слабым, но ясным.

— Именно поэтому ты думал, что я никогда не расскажу.

Отец поднял глаза.

— Джулиан, мы можем всё исправить.

— Нет.

— Я заплачу за лечение.

— Ты заплатишь по закону.

Диана отвернулась. Она не плакала. Её беспокоило только то, что на столе больше не лежали ключи от дома.

Дом опечатали до окончания расследования. Когда мне разрешили забрать вещи, я вошёл туда один. В моей комнате стояла пустая кровать. На стене осталась светлая прямоугольная полоса, где раньше висела фотография с выпускного. Мать сняла её, будто могла стереть вместе с рамкой все годы.

В шкафу не было почти ничего.

Только моя полотняная сумка.

Медной застёжки на ней уже не было. Я пришил новую, простую, из матового железа. Она закрывалась с сухим щелчком, который теперь напоминал мне не о страхе, а о двери, запертой снаружи.

Через три месяца суд назначил первое слушание. Ричарду предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов, уклонении от налогов и нападении на меня. Диана признала часть финансовых нарушений и получила более мягкое наказание, но потеряла дом, счета и право управлять компанией.

Я не пришёл на заседание.

Елена сказала, что моё присутствие не нужно для того, чтобы правда стала правдой.

Я уехал в другой город и снял маленькую квартиру над пекарней. По утрам стены наполнялись запахом корицы, а не цементной пыли. Я начал работать помощником в юридической клинике, где бесплатно помогал людям, которых заставляли подписывать бумаги против их воли.

В первый снег Марина приехала ко мне с племянницей Соней. Девочке было семь лет. Она долго рассматривала мою металлическую пластину на снимке и спросила:

— Тебе теперь всегда будет больно?

— Иногда, — ответил я. — Но боль не решает, кем мы становимся.

Соня подумала и подарила мне рисунок. На нём был маленький дом с открытой дверью и человек, который выходил наружу. В руке у него была сумка с огромной медной застёжкой.

— Я нарисовала, чтобы ты не забыл, — сказала она.

— Что именно?

— Что можно уйти.

Через неделю мне пришло письмо от отца. Он писал, что скучает, что мать «слаба», что адвокат всё усложняет, а семья должна держаться вместе. В конце стояла фраза: «Ты же не хочешь, чтобы я умер в тюрьме, зная, что сын меня бросил?»

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил одной строкой: «Я не бросал тебя. Я просто перестал закрывать собой твои поступки».

Больше я ничего не добавил.

Через месяц он позвонил с номера адвоката.

— Джулиан, — сказал Ричард. — Дай мне ещё один шанс.

Я стоял у окна и смотрел, как Соня во дворе лепит снеговика. На кухне остывал чай, на столе лежал её рисунок, а рядом — моя сумка.

— Шанс был у тебя каждый день, — ответил я.

— Я твой отец.

— А я твой сын. Но я больше не твоя собственность.

Он долго молчал.

— Ты пожалеешь.

— Я уже пожалел. Что так долго боялся уйти.

Я отключил телефон.

В тот вечер выпал первый настоящий снег. Он лёг на подоконник тонким белым слоем и скрыл следы грязи во дворе. Я достал сумку, провёл пальцем по новой железной застёжке и услышал знакомый щелчок.

Дверь закрылась.

А я впервые понял, что нахожусь не внутри чужого королевства, а снаружи — в своей жизни.

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части