ЧАСТЬ 4

Они узнали, что я всё увидела.

Кирилл сказал это так тихо, будто надеялся, что слова растворятся в коридоре.

Но я услышала.

— Кто узнал? — спросила я.

Телефон в его руке продолжал вибрировать.

Елена забрала у него папку и спокойно произнесла:

— Отвечайте на звонок. На громкой связи.

— Я не обязан этого делать.

— Уже обязаны. Если это ваш сообщник, разговор станет частью заявления.

Кирилл посмотрел на меня. В его глазах впервые не было раздражения, только паника.

Он принял вызов.

— Ты обещал, что она подпишет, — сказал незнакомый мужчина.

— Всё под контролем.

— Ничего у тебя не под контролем. Перевод должен уйти до девяти утра, иначе мы заберём документы сами.

Елена нажала кнопку записи на своём телефоне.

— Кто вы? — спросила она.

На том конце повисла тишина.

— Кирилл, ты там не один?

— Я перезвоню, — выдавил он и отключился.

— Поздно, — сказала Елена. — Теперь у нас есть ещё один голос и прямое подтверждение давления.

Кирилл вдруг бросился к двери, но внизу уже ждали двое сотрудников полиции. Елена успела вызвать их, пока мы были в кабинете.

— Вероника, ты не понимаешь, что делаешь! — крикнул он.

Я стояла у стены и держала в руке свой телефон.

— Нет. Впервые понимаю.

Его отвезли для объяснений, а я вместе с Еленой поехала в банк. В отделении пахло кофе и мокрыми пальто. На стеклянной стойке лежала моя карта, которую сотрудница попросила заблокировать.

— Госпожа Соколова, перевод остановлен, — сказала она. — Но с вашего устройства уже пытались подтвердить операцию.

— Это был не я.

— Мы знаем. После вашего заявления доступ к счетам временно ограничен.

Я подписала бумаги. Рука дрожала, но подпись была моей.

К полудню начались звонки.

Сначала позвонила мать Кирилла.

— Вероника, ты разрушаешь семью.

— Я защищаю себя.

— Мой сын просто ошибся.

— Он планировал лишить меня квартиры.

— Он хотел решить финансовые проблемы.

— За мой счёт.

Она замолчала.

— Если ты заберёшь заявление, мы всё вернём.

— Нет.

Я отключилась.

Через десять минут позвонил адвокат Кирилла. Его голос звучал устало.

— Ваш муж просит передать, что готов признать часть вины, если вы не будете настаивать на уголовном деле.

— А он готов признать, что подделал мою подпись?

— Он говорит, что это недоразумение.

— Тогда пусть объясняет недоразумение следователю.

На следующий день Кирилл сидел в переговорной комнате следственного отдела. На столе лежал диктофон Елены.

Следователь включил запись.

— Она подпишет. Если не захочет по-хорошему, скажу, что деньги ушли на её лечение…

Кирилл слушал собственный голос и постепенно опускал голову.

— Вы узнаёте себя? — спросил следователь.

— Да.

— Вы говорили, что запись поддельная.

— Я был напуган.

— Но голос ваш?

Кирилл провёл ладонью по лицу.

— Мой.

— И вы планировали перевод средств?

Он долго молчал.

— Да.

Это признание не принесло мне радости.

Только тишину.

Пока Кирилл давал показания, я вернулась домой. В спальне его вещи уже исчезли. Марина приехала за ними, не поднимая глаз.

На полке остался только латунный маяк.

Я взяла его в ладонь и вспомнила, как Кирилл покупал его у причала. Тогда он смеялся и говорил, что маяк будет хранить наш путь домой.

Теперь путь домой оказался только моим.

Я собрала его одежду в коробки. В ящике письменного стола нашла фотографии, старые чеки и распечатку брони домика у озера. Рядом лежал чек за возврат билетов. На нём стояла дата — за три дня до того, как Кирилл сообщил мне о «внезапной» уборке.

Он готовился давно.

Я не стала перечитывать переписку. Мне больше не нужны были новые доказательства.

Через две недели суд избрал Кириллу подписку о невыезде и запретил приближаться ко мне. Мать Кирилла сохранила квартиру, потому что та действительно принадлежала ей. Моя доля осталась моей. Кредит признали спорным, а банк отменил все операции, подтверждённые с устройства Кирилла.

Компания, куда он собирался перевести деньги, оказалась фиктивной. Мужчина из телефонного разговора был его знакомым, который помогал выводить средства. Следствие занялось и им.

Я не следила за тем, чем всё закончится.

Мне впервые было важнее другое.

Я уехала в небольшой город у реки и сняла светлую квартиру с кухней, где утром солнце падало прямо на стол. Нашла новую работу в бухгалтерской фирме. По вечерам ходила пешком до набережной и покупала горячий хлеб в маленькой пекарне возле моста.

Первые недели я просыпалась от любого звука.

Потом научилась спать.

Через три месяца пришло письмо от Кирилла. Он писал, что всё осознал, что скучает, что мы можем начать сначала.

В конце было всего две строки:

«Я понял, что потерял. Дай мне шанс вернуться».

Я долго смотрела на экран.

Не потому, что хотела ответить.

А потому, что когда-то считала его возвращение единственным спасением.

Я написала:

«Я не буду возвращаться туда, где меня пытались лишить права на собственную жизнь. Желаю тебе научиться жить с последствиями своих решений».

И заблокировала номер.

В апреле я всё-таки поехала к озеру одна. Не в тот домик — он уже был занят, — а в соседний, с деревянным мостиком и окнами на камыши.