ЧАСТЬ 4

Я перечитал сообщение дважды.

Потом повернулся к Грейс.

Она стояла в коридоре, прижав Амару к себе. Девочка уже снова уснула, уткнувшись матери в плечо. Одноглазая лиса свисала из её маленького кулака.

— Что он имеет в виду?

Грейс закрыла глаза.

— Я хотела рассказать.

— Когда?

— Когда вы перестанете думать, что каждый человек рядом с вами хочет что-то получить.

— Не отвечайте загадками.

Она медленно опустила Амару на диван и накрыла её пледом.

— Отец Амары не умер.

В доме стало так тихо, что я услышал шум дождя в водосточной трубе.

— Кто он?

— Томас Рид. Водитель вашего отца.

Коул резко поднял голову.

— Рид погиб после аварии на складе три года назад.

— Нет, — сказала Грейс. — Он выжил. Но Виктор заставил его исчезнуть. Томас нашёл, кто менял детали на машине Елены. Он пытался рассказать полиции, а потом его избили и отправили в частную клинику под чужим именем.

Я почувствовал, как пол под ногами стал ненадёжным.

— И вы знали, где он?

— Знала.

— Почему молчали?

— Потому что Виктор сказал, что убьёт Амару, если я заговорю.

Коул сел на край кресла и закрыл лицо руками.

— Господи…

— Где Томас сейчас? — спросил я.

Грейс достала из кармана старый телефон.

— В реабилитационном центре за городом. Я платила за него из своей зарплаты. Он почти не ходит, но помнит всё.

Телефон зазвонил в ту же секунду.

На экране было имя адвоката Виктора.

Я включил громкую связь.

— Мистер Хейл, — сказал холодный голос, — мой клиент предлагает вам добровольно передать управление компанией и подписать заявление о временной недееспособности. Взамен он гарантирует безопасность вашей экономки и её дочери.

— Вы сейчас угрожаете ребёнку?

— Я передаю условия.

— Передайте Виктору, что условия изменились.

— Вы не понимаете, с кем связываетесь.

— Это вы не понимаете, что уже сказали вслух.

Я нажал кнопку записи.

Коул посмотрел на меня.

— Он признался?

— Не полностью. Но достаточно, чтобы начать.

Утром, в семь сорок, я позвонил в службу внутренней безопасности компании. К восьми у меня были заблокированы личные карты. В восемь пятнадцать Виктор созвал совет директоров. В восемь двадцать адвокат отказался дальше его представлять, когда увидел видеозапись и выписки Елены.

— Я не буду защищать человека, который угрожает ребёнку, — сказал он Виктору по телефону.

Виктор не закричал.

Он только спросил:

— Ты понимаешь, сколько денег потеряешь?

— Меньше, чем потеряю, если останусь вашим адвокатом.

В девять часов мы приехали в офис компании. В стеклянном зале совета директоров Виктор уже ждал меня. На нём был тёмный костюм, а на лацкане — серебряная булавка в форме якоря.

Он всегда носил её, когда хотел выглядеть человеком, который удерживает всех остальных на месте.

— Ты привёл прислугу на заседание? — спросил он.

— Я привёл свидетеля.

Грейс стояла рядом со мной. Её руки дрожали, но она не отступила.

На экране включилась запись Елены.

Виктор слушал молча.

Когда на видео прозвучало его имя, он усмехнулся.

— Подделка.

Я положил перед ним заключение эксперта.

— Тогда объясните подпись.

— Я подписывал сотни документов.

— А вот это объясните.

Коул включил запись телефонного разговора, где адвокат Виктора передавал угрозу. Голос моего отца заполнил зал.

«Безопасность вашей экономки и её дочери».

Виктор слушал собственные слова и впервые не нашёл, что ответить.

Его лицо стало пустым.

В зал вошли следователи. Они предъявили ордер, изъяли документы и попросили Виктора встать.

— Джулиан, — сказал он, — ты уничтожишь всё, что построил.

— Нет, — ответил я. — Я просто перестану строить это на страхе.

Его увели.

Расследование длилось почти год. Виктора обвинили в финансовых махинациях, шантаже и организации аварии. Коул дал показания и получил защиту. Его не оправдали полностью, но он впервые сделал правильный выбор.

Я ездил к Томасу каждую неделю. Он говорил медленно, иногда забывал слова, но однажды положил ладонь на мою руку и сказал:

— Елена пыталась спасти вас обоих.

— Она спасла меня слишком поздно.

— Нет. Она спасла вас тогда, когда вы были готовы услышать.

Через три месяца после ареста Виктора я вернулся в комнату Лили.

Там всё оставалось прежним: ночник в форме луны, деревянный жираф и рисунок, приклеенный к стене пожелтевшим скотчем. На рисунке мы стояли втроём за столом. Над нами висела кривая жёлтая люстра.

Я снял картинку, но не выбросил.

Пустая комната больше не казалась могилой. Она стала местом, где можно было говорить вслух.

— Я вернулся, Лили, — сказал я.

Никто не ответил.

Но впервые тишина не показалась мне наказанием.

Через шесть месяцев я открыл фонд помощи детям сотрудников, оказавшихся в беде. Назвал его именем Елены и Лили. Грейс стала руководителем программы. Она больше не носила форму в моём доме, потому что я настоял: она не прислуга. Она партнёр.

Томас переехал в небольшую квартиру рядом с центром восстановления. Амара начала ходить в садик.

По воскресеньям она приходила ко мне на завтрак и рисовала на обратной стороне старых финансовых отчётов.

В январе выпал первый снег. Амара приклеила к холодильнику рисунок: четыре человека, большое солнце и маленькую лису без одного глаза.

— Это ты, — сказала она, ткнув пальцем в высокого человечка.

— Почему у меня такие длинные руки?

— Чтобы обнимать всех сразу.

Я улыбнулся.

— А это кто?

— Лили. Она теперь тоже с нами.

Я не стал её поправлять.

Однажды вечером пришло сообщение от Виктора из следственного изолятора. Он просил встретиться и обещал рассказать, где лежит «настоящая последняя запись Елены».

Я показал письмо Грейс.

— Ты поедешь? — спросила она.

— Нет.

— Не хочешь узнать?

Я посмотрел на рисунок Амары, на фотографию Лили и на пустой стул у окна.

— Я уже знаю всё, что мне нужно.

Я ответил Виктору одним предложением: «Больше не звоните мне».

Потом удалил сообщение.

Вечером Амара снова сидела напротив меня за большим столом. Перед ней стояла тарелка с рисом, а рядом лежала её тканевая лиса. Я сам пришил игрушке новый глаз — не такой, как прежний, чуть больше и смешно блестящий.

— Мистер Джулиан, можно мне ещё овощей?

— Можно.

— А можно завтра позвать Томаса?

— Конечно.

— И Грейс?

— Обязательно.

Она улыбнулась и взяла вилку.

Я посмотрел на люстру. Когда-то она освещала моё одиночество. Теперь под ней звучали голоса, двигались руки, смеялись дети.

Я больше не ел один.

А маленькая лиса с новым глазом лежала рядом с тарелкой, будто всё это время знала дорогу домой.

И в тот вечер дом наконец перестал быть пустым.

Пропустили начало?