ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить кто.

В коридоре снова раздался детский крик.

— Мамочка, там папина машина!

Аарон резко повернулся к двери.

— Никто не должен ехать в квартиру.

— Почему? — спросила я.

— Потому что там мои вещи.

— Нет. Там вещи наших детей.

Он достал телефон и набрал номер.

— Олег, слушай меня внимательно. Забери машину и ничего не трогай. Ты понял?

Из динамика донёсся напряжённый голос:

— Уже поздно. Здесь полиция.

Аарон побледнел.

— Что ты сказал?

— Полиция и ещё какой-то мужчина. Он показал удостоверение. Сказал, что у него постановление на осмотр квартиры.

— Уезжай оттуда!

— Я не могу. Они уже вскрыли дверь.

Аарон сбросил вызов и посмотрел на меня так, будто именно я разрушила его план.

— Ты вызвала их?

— Я только что узнала о краже.

— Ты понятия не имеешь, что делаешь.

— Зато ты имеешь?

Он хотел ответить, но в палату вошёл мужчина в тёмном пальто. За ним стояла женщина-следователь с папкой и молодой сотрудник полиции.

— Елена Воронова? — спросил мужчина.

— Да.

— Меня зовут Илья Соколов. Я следователь по заявлению о подделке документов и незаконном доступе к медицинским данным.

Аарон шагнул вперёд.

— Это семейный спор.

— Теперь уже нет.

Следователь открыл папку.

— В вашей квартире обнаружены коробки с вещами девочек, их паспорта, свидетельства о рождении и подготовленный договор о временной передаче опеки вашему отцу.

— Я ничего не крал, — сказал Аарон.

— Вы лично отдали ключи своему помощнику.

— Он действовал без моего ведома.

— У нас есть запись разговора.

Следователь достал маленькое устройство и нажал кнопку.

Из динамика раздался голос Аарона. Чёткий. Спокойный. Уверенный.

— Забери документы до того, как Елена очнётся после родов. Сын должен быть у отца. Если она будет сопротивляться, скажи, что девочки уже оформлены на временное проживание.

В палате никто не дышал.

Аарон смотрел на устройство, словно слышал голос незнакомца.

— Это вырезано из контекста.

— Какого контекста? — спросила я.

— Ты не понимаешь.

— Нет. Я впервые всё понимаю.

Он сел на стул. Металлическая ножка скрипнула по полу.

Следователь продолжил:

— Кроме того, ваш отец перевёл крупную сумму на счёт помощника. Мы установили, что деньги предназначались для нотариуса, который должен был заверить поддельную подпись вашей жены.

— Отец ничего не делал, — пробормотал Аарон.

В этот момент телефон следователя зазвонил.

Он выслушал собеседника и посмотрел на Аарона.

— Геннадия Воронова задержали у аэропорта. При нём были билеты на себя и ребёнка.

Я почувствовала, как леденеют пальцы.

— На себя и моего сына?

— Да. В его сумке нашли свидетельство о рождении, оформленное с изменёнными данными матери.

Аарон закрыл лицо руками.

— Он просто хотел защитить наследника.

— Он хотел украсть младенца, — сказала я.

Следователь повернулся ко мне.

— Елена, вам нужно подтвердить заявление. И ещё один вопрос. Вы хотите, чтобы мы временно запретили Аарону приближаться к вам и детям?

Я посмотрела на мужа.

Он поднял голову.

— Елена, не делай этого.

— Ты уже сделал всё сам.

— Я ошибся.

— Ты не ошибся. Ты подготовил это заранее.

— Я испугался.

— Нет. Ты испугался только тогда, когда понял, что тебя услышали.

Его адвокат приехал через час. Высокий мужчина с кожаной папкой, на которой блестела серебряная застёжка. Он внимательно выслушал запись, посмотрел на копию договора и медленно закрыл папку.

— Господин Воронов, я больше не могу вас представлять.

— Что?

— Вы скрыли от меня факт подделки документов и незаконного вывоза ребёнка. Я обязан отказаться от участия.

— Вы мой адвокат!

— Был вашим адвокатом.

Аарон вскочил.

— Я заплачу вдвое.

— Деньги не исправят того, что вы сделали.

Слова повисли между ними.

Аарон впервые услышал себя со стороны. Тот самый человек, который говорил о семье, наследнике и порядке, теперь стоял один посреди палаты, где пять его детей могли потерять отца за один день.

Через три дня суд вынес временный запрет на приближение. Не окончательный приговор. Не месть. Просто граница, которую он больше не мог переступать.

Геннадий получил обвинение в попытке незаконного вывоза ребёнка и подделке документов. Олег дал показания. Нотариус признался, что согласился заверить бумаги за деньги.

Аарон отрицал всё до последнего.

Потом ему включили запись.

Он сидел в маленькой комнате для бесед, между серой стеной и пластиковым столом. На экране снова появился он сам — уверенный, холодный, деловой.

«Сын должен быть у отца».

Аарон опустил голову.

— Я не думал, что это прозвучит так, — сказал он.

Следователь выключил запись.

— А как это должно было прозвучать?

Аарон не ответил.

Я не присутствовала при этом разговоре. Но позже Илья рассказал мне, что именно тогда он впервые попросил адвоката не спасать его, а объяснить, что теперь будет с девочками.

На пятый день меня выписали.

Дом встретил меня тишиной.

В детской стояли четыре кровати. На каждой лежало по бумажной короне. На пятой, маленькой, у окна, была прикреплена самодельная табличка: «Нашему брату».

В шкафу Веры осталась пустая полка. На ней лежал старый деревянный свисток, который Аарон вырезал для неё в прошлом году. Девочка хранила его как сокровище, но теперь не взяла.

Я подняла свисток.

Он был лёгким и тёплым от солнца.

Я поняла, что дети тоже уже знали правду. Не всю. Но достаточно, чтобы перестать ждать, когда отец войдёт в дверь.

Через шесть недель мы переехали в Нижний Новгород, в небольшую квартиру рядом с парком. Мама помогла перевезти кроватки, игрушки и коробку с документами.

Я устроилась администратором в частную клинику. Первое время мне было трудно слышать запах антисептика, но постепенно он перестал возвращать меня в ту палату.

Каждое утро я заплетала девочкам волосы.

Вера научилась сама завязывать ленты.

Лиза рисовала брата с огромной головой и шестью пальцами на каждой руке.

— Почему у него столько пальцев? — спросила я.

— Чтобы он мог обнимать всех нас сразу.

Я засмеялась. Потом отвернулась к окну, чтобы девочки не увидели слёз.

Сын рос спокойным. Мы назвали его Михаилом. Он засыпал под звук трамвая и просыпался, когда Вера начинала читать ему сказки.

Аарон видел детей только по видеосвязи в присутствии специалиста. Первые разговоры он превращал в просьбы.

— Елена, давай начнём сначала.

— Нет.

— Я всё исправлю.

— Некоторые вещи нельзя исправить. Можно только перестать повторять.

Однажды зимой он прислал письмо. Не длинное. В нём было всего несколько строк и фотография старого семейного дома.

«Я продал долю в компании. Отец больше не разговаривает со мной. Я понял, что был неправ. Позволь мне вернуться».

Я читала письмо на кухне, пока за окном шёл первый снег.

Вера сидела на полу и раскрашивала картонную корону. Лиза строила из кубиков больницу. Михаил спал у меня на руках, уткнувшись щекой в тёплую пижаму.

Я положила письмо рядом с чайником.

Потом написала ответ.

«Я не буду возвращать тебя в нашу жизнь. Но желаю тебе научиться жить с последствиями своих решений. Дети не обязаны ждать, пока ты станешь тем отцом, которого они заслуживают».

Я не злилась.

Мне больше не нужно было злиться.

Через месяц Аарон перестал писать. Позже я узнала, что он продал дом отца и начал работать в другой компании. Геннадий получил срок, нотариус лишился лицензии, а дело о подделке документов закрыли только после того, как все признали вину.

Я никогда не рассказывала девочкам подробностей.

Я сказала им только одно:

— Взрослые иногда делают неправильный выбор. Но это не значит, что дети должны считать себя виноватыми.

Вера долго молчала, а потом спросила:

— Папа нас не любил?

Я обняла её крепче.

— Он любил вас так, как умел. Но иногда любви человека недостаточно, если он не умеет быть добрым.

Она кивнула и положила голову мне на плечо.

Весной мы посадили у дома рябину. Девочки вырыли ямку, Михаил держал в руках маленькую лопатку и сердито грыз её ручку.

Я повесила на ветку деревянный свисток Веры. Теперь она сама разрешила мне взять его.

— Пусть висит, — сказала она. — Чтобы мы помнили, что дом — это не тот, кто громче всех говорит.

Я посмотрела на детей.