ЧАСТЬ 4

Мы выехали из больницы в семь минут девятого.

Андрей сел за руль своей старой машины, а я рядом. Виктория осталась в коридоре под присмотром охранника больницы, пока мы вызывали полицию.

Она успела позвонить три раза.

Я не ответил.

На четвёртый звонок заговорил её отец. Его голос был ровным, почти вежливым.

— Роман, ты сейчас совершаешь ошибку.

— Где Марина?

— Не знаю, о чём ты.

— Тогда почему ты написал Виктории про вторую папку?

На том конце зазвенела тишина.

— Ты не понимаешь всей картины. Она использовала беременность, чтобы удержать тебя.

— А вы использовали ложь, чтобы женить меня на вашей дочери?

— Мы спасли твою компанию от банкротства.

Я сжал телефон так сильно, что ноготь впился в кожу.

— Вы спасли не компанию. Вы купили мою жизнь.

— Подумай, Роман. Если начнёшь шуметь, пострадают все.

— Больше всего пострадала Марина.

Я отключился.

Через минуту Виктория прислала мне голосовое сообщение. На экране высветилось её имя, и я долго не решался нажать кнопку. Потом включил запись.

Сначала раздался её плач.

Потом знакомый голос, который годами звучал в моём доме, в моей машине, возле моей кровати.

— Уведите её через запасной выход. И проследите, чтобы она не забрала ничего из шкафа.

Это была та самая запись.

Но теперь я слышал её не из динамика компьютера, а прямо из телефона, который держал в руке.

Виктория говорила сама.

Она приказала выгнать Марину.

Она знала о детях.

Она лгала мне каждый день.

А потом в голосовом сообщении прошептала:

— Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко.

Я остановил запись.

— Но зашло, — сказал я пустой машине.

Андрей взглянул на меня.

— Вы готовы услышать остальное?

— Да.

— Даже если это уничтожит вашу семью?

Я посмотрел в чёрное окно.

— Мою семью уничтожили год назад. Я просто узнал об этом сегодня.

Дом у реки мы нашли около десяти вечера. Он стоял за зарослями бузины, с крыльцом, перекошенным после зимы. В одном окне горел жёлтый свет.

Я выбежал из машины.

— Марина!

Внутри что-то упало.

— Кто там? — крикнула она.

— Это я.

Дверь не открылась.

— Уходи, Роман.

— Пожалуйста.

— Тебе нельзя сюда.

— Я знаю.

За дверью заплакал один ребёнок, затем второй. Этот звук прошёл через меня насквозь.

— Они мои? — спросил я.

Марина долго молчала.

— Ты уже знаешь.

— Я хочу услышать от тебя.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.

Марина выглядела ещё худее, чем на дороге. На её плечах была шерстяная кофта, а волосы собраны деревянной заколкой, у которой не хватало зубца.

— Да, Роман. Это твои сыновья.

Я опустил глаза.

— Почему ты не пришла ко мне?

— Приходила. Трижды.

— Я не знал.

— Тебе не передавали письма. Мне сказали, что ты не хочешь видеть меня и детей.

— Я никогда такого не говорил.

— Теперь я знаю.

В её голосе не было торжества. Только усталость.

Я вошёл. В маленькой комнате стояли две детские кроватки, старый обогреватель и стол с единственной кастрюлей. На стене висела фотография, выцветшая по краям. На ней мы с Мариной смеялись у реки в день свадьбы.

Я подошёл ближе.

Фотография была единственной вещью, которую она смогла сохранить.

— Охрана сказала, что ты приказал выбросить всё, — сказала Марина.

— Я приказал.

Она прикрыла глаза.

— Вот почему я не приходила снова.

Я хотел оправдаться, но ни одного оправдания не нашёл.

В соседней комнате зашуршали пелёнки. Я увидел маленькие лица и белые кудри, такие же, как у меня на детских фотографиях.

— Можно их увидеть?

Марина кивнула.

Я подошёл к кроватке. Матвей сжал пальцы, а Лев открыл глаза. Я не знал, что можно любить человека, которого видишь впервые, так мучительно и сразу.

— Они не знают, кто ты, — сказала Марина.

— Я хочу, чтобы узнали.

— Тогда сначала научись не исчезать.

Эта фраза ударила сильнее обвинения.

Через два дня полиция пришла в офис отца Виктории. В сейфе нашли вторую папку.

В ней были копии писем Марины, банковские поручения, фотографии из гостиницы и договор с частным следователем. Там же лежала расписка охранника, которому заплатили за подмену вещей в нашем доме.

Самым страшным оказался лист с одной строкой: «Не допустить встречи Романа с детьми до свадьбы».

Дата стояла за три недели до нашей свадьбы.

Виктория пыталась сохранить контроль до последнего.

Она звонила моей матери.

Звонила партнёрам компании.

Убеждала всех, что я болен и попал под влияние Марины.

Но её адвокат отказался представлять её, когда увидел банковские документы.

— Я не буду подписывать ложные показания, — сказал он в кабинете следователя. — Вы сами выбрали эту дорогу.

Отец Виктории обвинял его в предательстве.

Виктория молчала.

Впервые ей нечем было прикрыть собственный голос.

Суд начался через два месяца. Я пришёл туда не ради мести. Мне нужно было вернуть Марине имя, которое я сам позволил растоптать.

Когда судья включила запись из комнаты охраны, Виктория сидела напротив меня.

Из динамика снова прозвучало:

— Он не передумает. Я позабочусь.

Виктория подняла глаза.

— Я не помню, что говорила это.

Я ответил тихо:

— Зато теперь ты слышишь себя.

Она отвернулась.

Суд признал подделку документов, мошенничество и угрозы доказанными. Отец Виктории получил срок, охранник заключил соглашение со следствием, а сама Виктория понесла наказание за участие в обмане и давление на Марину.

Мою компанию не закрыли. Я вернул деньги, которые вывели через подставную фирму, и уволил всех, кто помогал скрывать правду.

Но самым тяжёлым оказалось не это.

Я приехал в наш прежний дом и впервые вошёл в комнату, где Марина жила до изгнания. Там почти ничего не осталось. Только пустой шкаф, белое пятно на стене от снятой картины и пыль под окном.

На полу лежала маленькая деревянная коробка.

Внутри была свадебная фотография и латунная бубенчик-звёздочка с полотняного мешка. Когда-то я пришил её к ручке сам, чтобы Марина не теряла сумку на рынке.

Она сохранила её.

Даже после всего.

Через пять месяцев мы переехали в Черновцы. Марина устроилась в мастерскую детской одежды, а я открыл небольшой отдел компании по ремонту старых домов. Я больше не хотел строить дворцы для людей, которые измеряют счастье размером стола.

Утром я варил кашу.

Марина резала яблоки.

Матвей бросал ложку на пол.

Лев смеялся, когда я делал вид, что не могу её поднять.

Однажды выпал первый снег. Дети стояли у окна в одинаковых шерстяных носках, а я прикреплял к их курткам именные бирки.

— Папа, смотри! — крикнул Матвей.

Он нарисовал дом с кривой трубой, двух маленьких мальчиков и четырёх взрослых рук, соединённых в одну линию.

— Это мы? — спросил я.

— Да. Чтобы никто не потерялся.

Я отвернулся к окну, потому что не хотел, чтобы сын увидел мои слёзы.

Через неделю пришло письмо от Виктории.

Она писала, что многое поняла. Что любит меня. Что хочет поговорить после освобождения. В конце была просьба: «Дай мне ещё один шанс».