ЧАСТЬ 4

— Дядя Гриша, сегодня ты всё-таки подпишешь бумаги…

Дверь распахнулась на несколько сантиметров, но дальше не пошла. Сергей успел вставить в щель стальной упор, который обычно держал дверь кладовой.

— Отойдите от двери! — крикнул он.

— Не вмешивайтесь, — ответил Артём. — У нас есть основания считать, что Григорий Павлович опасен для себя.

Я стоял в прихожей и слышал, как моё сердце бьётся о рёбра.

— Вы незаконно пытаетесь войти в мою квартиру, — сказал я. — Полиция уже едет.

— Полиция разберётся, кто здесь незаконно удерживает женщину.

— Татьяна не в квартире.

— Пока нет.

Ирина подняла телефон.

— Артём Крылов, разговор записывается. Если вы не отойдёте от двери, это будет расценено как попытка проникновения.

За дверью стало тихо.

Через четыре минуты на лестнице раздались тяжёлые шаги. Прибыли двое участковых. Артём отступил, а рядом с ним появилась Татьяна. Она уже плакала, размазывая тушь по нижнему веку.

— Он заперся и угрожает мне, — сказала она полицейским. — Я пришла забрать личные вещи.

— Какие вещи? — спросил один из участковых.

— Он не отдаёт мою сумку.

— Ваша сумка у вас в руках, — спокойно заметила Ирина.

Татьяна замолчала.

На лестничной площадке было тесно. Пахло влажной штукатуркой и дешёвым табаком от соседской двери. Артём пытался дозвониться кому-то, но телефон выскальзывал из его пальцев.

— Григорий Павлович, пройдёмте в квартиру, — сказал участковый. — Нам нужно записать объяснения.

Я открыл дверь.

Ирина подключила ноутбук к телевизору и включила записи. Татьяна сначала смотрела на экран с презрением.

— Это смонтировано.

— Тогда почему на записи ваш голос? — спросила Ирина.

Зазвучала первая фраза:

— Проверьте, нет ли у него доверенности на дочь.

Татьяна побледнела.

— Я говорила о другом человеке.

— В тот вечер в квартире были только вы, Артём и Григорий, — ответил Сергей.

Потом прозвучал разговор о поликлинике.

— Он пожилой, живёт один, после развода неустойчивый. Если подпись не поставит, можно обратиться к врачу и зафиксировать неспособность принимать решения.

Я видел, как Артём перестал дышать свободно. Его грудь резко поднялась, потом опустилась.

— Вы сами это сказали, — произнесла Ирина.

— Я хотела ему помочь, — прошептала Татьяна.

— Помочь получить опеку над человеком, которого вы знали восемь недель?

— Он обещал мне квартиру!

— Я не обещал, — сказал я.

— Обещал! Ты говорил, что я буду хозяйкой!

— Я говорил, что хочу узнать тебя ближе.

И тут Ирина положила на стол распечатку переписки.

— Сообщения, где Григорий якобы обещает квартиру, отправлены с номера, который был клонирован три недели назад. Оператор уже подтвердил это. А вот банковские переводы на карту Артёма. Деньги приходили от двух прежних знакомых Татьяны.

Татьяна отшатнулась.

— Ты следил за мной?

— Нет, — ответил я. — Я просто перестал закрывать глаза.

В этот момент зазвонил телефон Артёма. Он посмотрел на экран и включил громкую связь.

— Сынок, — сказал незнакомый мужской голос, — нотариус спрашивает, когда будет доверенность. Покупатель квартиры ждать не станет.

В комнате стало тихо.

— Какой покупатель? — спросил участковый.

Артём резко выключил телефон.

— Это не то, что вы думаете.

— Именно то, что я думаю, — сказала Ирина. — Квартира уже выставлена на продажу?

Артём ничего не ответил.

Через час их увезли для дачи объяснений. Не в наручниках. Без крика. Просто подошёл конец той игре, в которой они привыкли, что одинокий человек постесняется защищаться.

Утром мне позвонила нотариус.

— Григорий Павлович, я хочу извиниться. Татьяна представила поддельную переписку и сказала, что вы просили оформить доверенность добровольно. После вчерашнего я сама подала заявление.

— Спасибо, что не стали подписывать.

— Я почти поверила ей.

— Почти — это иногда достаточно, чтобы спасти человека.

Потом позвонил её адвокат. Он говорил осторожно, будто каждое слово проверял на вес.

— Моя доверительница готова урегулировать вопрос миром.

— Как именно?

— Она откажется от претензий, если вы не будете распространять записи.

Я посмотрел на диктофон.

— Записи уже переданы следователю.

— Тогда она требует компенсацию за моральный вред.

— За то, что я не отдал ей квартиру?

— Она утверждает, что вы вводили её в заблуждение.

— Пусть доказывает это в суде.

На другом конце провода адвокат вздохнул.

— Если честно, Григорий Павлович, я не могу дальше её представлять. Она скрыла от меня факт поддельной переписки.

Это был первый момент, когда Татьяна действительно потеряла контроль.

Через две недели состоялось заседание по делу о попытке мошенничества и незаконном проникновении. Татьяна пришла в тёмно-зелёном костюме, с той самой брошью в форме золотого листа рябины. Она выглядела меньше, чем раньше.

Судья попросила её прослушать запись целиком.

В зале включили динамик.

— Если подпись не поставит, можно обратиться к врачу и зафиксировать неспособность принимать решения.

Собственный голос ударил по Татьяне сильнее, чем любое обвинение. Она сидела неподвижно и смотрела перед собой.

— Это вы произнесли? — спросила судья.

Татьяна долго молчала.

— Да.

— Тогда объясните, что имели в виду.

Она попыталась заговорить, но голос сорвался.

Артём сидел позади и не смотрел на мать. Когда судья назвала сумму переводов, он закрыл лицо ладонями.

Суд признал их виновными. Артёму назначили реальный срок за незаконное проникновение и попытку завладеть чужим имуществом. Татьяна получила условное наказание, обязалась вернуть деньги прежним мужчинам и пройти общественные работы. Её заявление о моей мнимой недееспособности признали ложным.

Я не радовался.

Когда мы вышли из здания суда, Татьяна остановила меня у ступеней.

— Ты мог просто отдать мне деньги, — сказала она.

— Я два месяца отдавал тебе своё время, внимание и доверие. Больше ничего не отдам.

— Ты будешь один.

Я посмотрел на мокрый асфальт.

— Возможно. Но теперь это будет мой выбор.

После суда я первым делом снял с двери замок, который они пытались открыть, и поставил новый. Пустая комната рядом с кухней долго напоминала о Татьяне: там стояли два стула, которые я купил, потому что мечтал, что мы будем вместе завтракать.

Однажды я вынес их на лестничную площадку и отдал соседу.

На стене осталась фотография, где мы с Татьяной сидели в театральном буфете. Она улыбалась, положив руку мне на плечо. Я снял снимок, перевернул и написал на обороте дату, когда понял правду.

Потом убрал его в ящик. Не из злости. Просто чтобы не путать воспоминание с надеждой.

Через три месяца я переехал в другой район, ближе к бассейну. По вторникам и четвергам плавал утром, а по субботам начал помогать в библиотеке при доме культуры. Там меня знали как человека, который чинит расшатанные полки и приносит детям книги о путешествиях.

Однажды семилетняя Лиза спросила:

— Дядя Гриша, ты правда был моряком?

— Нет. А почему ты так решила?

Она показала на мой брелок.

— У тебя кораблик. Значит, ты умеешь возвращаться домой.

Я впервые за долгое время улыбнулся без усилия.

— Наверное, умею.

В декабре выпал первый снег. Я варил кофе, слушал, как дворник скребёт лопатой по тротуару, и разбирал почту. Среди квитанций лежала открытка без обратного адреса.

«Гриша, я многое поняла. Артём от меня отвернулся. Мне некуда идти. Давай встретимся хотя бы на час. Я больше ничего не прошу».

Я перечитал эти строки дважды.

Потом положил открытку в мусорную корзину.

Телефон зазвонил вечером. Номер был незнакомым, но я сразу понял, кто это.

— Гриша, пожалуйста, не молчи.

— Я не хочу встречаться, Татьяна.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже всё объяснила. Своими словами.

— Ты совсем не изменился. Всё такой же жестокий.

Я посмотрел на окно, за которым снег ложился на подоконник.

— Нет. Я просто больше не спасаю людей от последствий их решений.

Она заплакала.