ЧАСТЬ 4 — Я позволил дочери служанки сесть за мой стол, но после её шёпота мой самый верный охранник побледнел

ЧАСТЬ 4

Грейс побледнела и прижала телефон к уху.

— Кто вы?

В ответ раздался короткий щелчок. Затем звонок оборвался.

Я посмотрел на часы над дверью.

До десяти минут оставалось девять.

— Где Нора? — спросил я.

— В гостевом доме, за садом.

— Все выходы перекрыть. Никому не стрелять без моего приказа.

Томас поднялся с колен.

— Я могу проверить периметр.

— Нет. Ты останешься здесь.

Он кивнул. В его глазах впервые не было уверенности человека, который привык прятаться за оружием.

Я набрал номер начальника городской полиции, которому никогда не звонил без крайней необходимости.

— Мне нужна группа у северных ворот, — сказал я. — И прокурор. Прямо сейчас.

Маркус засмеялся, хотя кровь стекала у него с разбитой губы.

— Ты думаешь, что успеешь?

— Я уже успел.

— Люди снаружи не станут ждать твоих приказов.

— Тогда ты должен был приказать им не звонить.

Он замолчал.

В гостевом доме пахло кипячёным молоком и древесной стружкой. Нора сидела на ковре возле окна и раскрашивала бумажную луну жёлтым карандашом. Она была худее, чем в моих воспоминаниях, и носила красный свитер с растянутым воротом.

Когда я вошёл, она подняла глаза.

— Вы тот самый папа?

Я остановился у порога.

Всю жизнь я умел смотреть на вооружённых людей и не моргать. Но перед маленькой девочкой у меня задрожали руки.

— Да.

— Мама сказала, что ты очень долго будешь грустить.

Я опустился на колени.

— Она жива?

Нора покачала головой.

— Теперь нет. Но она сказала, чтобы я тебя не боялась.

Я не смог ответить. Просто протянул руки, и Нора сама подошла ко мне.

Она была тёплой.

Живой.

Я прижал её к себе, а за окном раздался глухой удар. Где-то у южной стены сработала сигнализация.

— Они нашли нас, — прошептала Грейс.

Я передал Нору ей и вышел во двор. На мокрой дорожке лежал перевёрнутый садовый фонарь. У ворот мигали фары чёрного автомобиля.

Полиция появилась через три минуты. Маркус пытался вырваться, когда на него надели наручники.

— Джулиан! — крикнул он. — Ты не понимаешь, кто за этим стоит!

Я подошёл ближе.

— Понимаю. Ты.

— Я сделал это ради семьи!

— Нет. Ты сделал это ради власти.

В этот момент следователь включил запись на переносном устройстве. Маркуса подвели к машине, и он услышал собственный голос, записанный в оранжерее.

— Уберите Елену. Ребёнка оставьте живым, если получится.

Он застыл.

Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с кровью. Маркус медленно повернул голову к динамику.

— Вы не можете использовать это против меня. Это подделка.

— Мы проверили запись, — ответил следователь. — Подделан был голос Джулиана. Ваш голос настоящий.

Маркус открыл рот, но не произнёс ни слова.

Он впервые услышал себя со стороны.

И понял, что это сказал сам.

Следующие дни превратились в поток звонков. Телефон не замолкал. Одни люди предлагали мне помощь, другие требовали молчания, третьи исчезали из города ещё до того, как полиция успевала задать им вопросы.

Адвокат Маркуса пришёл в мой кабинет на рассвете. На столе между нами остывал кофе, а за окном грузовые краны поднимали контейнеры в порту.

— Ваш брат предлагает сделку, — сказал он.

— Какую?

— Он назовёт имена сообщников, если вы заберёте заявление против него.

— Нет.

— Господин Хейл, это может спасти вам жизнь.

— Он два года убеждал меня, что моя дочь мертва. Он уничтожил мою жену и пытался заставить меня считать себя убийцей. Я не стану спасать его от последствий.

Адвокат закрыл папку.

— Тогда я больше не представляю его интересы.

— Почему?

— Потому что он позвонил мне ночью и первым делом спросил не о деле, а о том, как вывезти деньги.

Я посмотрел на дверь.

— Вот вам и семья.

Через неделю полиция нашла человека, который помог Маркусу подделать мой голос. Он признался, что запись сделали в кабинете после деловой встречи. Томас тоже дал показания. Он рассказал, как Маркус приказал следить за Грейс и Норой, а затем признался, что сам видел машину у тоннеля в ту ночь.

Елена не умерла сразу.

Она успела спрятать Нору в лесу и позвонить Грейс. Потом Маркус нашёл её. Эта правда была тяжелее всего остального.

Я не позволил себе разрушиться при Норе.

Но однажды ночью вошёл в комнату Елены, которую не открывал два года. На туалетном столике лежала её фотография. Рядом стояла пустая коробка с рисунком апельсинов — та самая, где раньше хранился ключ от оранжереи.

Я взял её в руки.

Внутри осталась только засохшая веточка мяты.

Комната была пустой.

И всё же впервые она не казалась могилой.

Через три недели мы уехали из особняка. Я продал дом и отказался от большей части охранного бизнеса, который сделал меня тем, кем я стал. Оставил только морские перевозки и небольшую компанию, где всё было законно и прозрачно.

Мы переехали в приморский город.

По утрам я отвозил Нору в детский сад, покупал ей тёплое молоко и каждый раз проверял, застёгнута ли её куртка. Она сердилась, если я делал это слишком долго.

— Папа, я уже большая.

— Для меня ты всегда будешь маленькой.

— Тогда купи мне большой карандаш.

Я купил набор из двадцати четырёх цветов.

Нора рисовала море, дом и трёх людей, которые держались за руки. Себя она всегда изображала между мной и Грейс.

Однажды она спросила:

— Ты теперь не будешь ужинать один?

Мы сидели на кухне, и дождь шуршал по стеклу.

— Нет.

— Даже когда я вырасту?

Я посмотрел на её рисунок.

— Даже тогда я буду ждать тебя.

— А если я опоздаю?

— Подожду ещё.

В конце второго месяца мне пришло сообщение от Маркуса из следственного изолятора. Он писал, что раскаивается, что его заставили, что он хочет увидеть Нору и вернуть всё как было.

Я прочитал письмо дважды.

Потом позвонил адвокату и попросил передать ответ.

— Скажите ему, что Нора не обязана встречаться с человеком, который украл у неё два года жизни.

— А что сказать о вас?

Я посмотрел на море за окном.

— Что я больше не его брат по приказу. Но я не желаю ему смерти.

Это была вся моя месть.

Не спасать.

Не оправдывать.

Не возвращаться туда, где любовь постоянно требовала от меня закрывать глаза.

В первый день зимы выпал снег. Нора выбежала во двор в красном свитере и оставила на белой дорожке маленькие следы.

Я достал из кармана жестяную коробку с рисунком апельсинов. Теперь в ней лежала не мята, а бумажная луна, которую Нора раскрасила жёлтым карандашом.

Она подбежала ко мне.

— Папа, смотри! Снег похож на сахар.

Я присел рядом и поправил бусину в форме луны на её шарфе.

— Только не ешь его.

— Почему?

— Потому что тогда ты станешь снежной девочкой и улетишь.

Нора обхватила меня за шею.

— Я никуда не улечу.

Я закрыл коробку и услышал знакомый тихий щелчок замка. Когда-то этот звук открывал дверь к страху. Теперь он просто напоминал мне, что некоторые вещи можно сохранить, не продолжая жить внутри прошлого.

Мы пошли домой.

На кухне Грейс уже накрывала стол. На нём стояли три тарелки.

Нора заметила их и улыбнулась.

— Папа, сегодня никто не будет есть один.

— Никогда больше.

За окном падал снег. В моей руке лежала жестяная коробка, а рядом звучал смех моей дочери.

Я наконец вернулся домой.