ЧАСТЬ 4

Но он ещё не знал, что худшая новость ждала его не возле дома и не в полиции.

Я медленно положила телефон на стол.

— Милена, не заходи в дом, — сказала я. — Иди к реке. Там будет человек в красном шарфе.

— Мама, я уже не одна.

В трубке послышался мужской голос:

— Мы у северных ворот. Здесь сотрудники следственного управления.

Улыбка Димитрова исчезла.

За дверью загремели шаги. Кто-то крикнул, чтобы мы отошли от окон. Потом раздался удар, и замок вылетел из деревянной рамы.

Димитров поднял руки.

— Это недоразумение.

— Вы держали мою дочь взаперти, — сказала я.

— Она больна. Я пытался спасти её.

— А чужое тело в гробу тоже спасали?

Он замолчал.

В комнату вошли двое следователей и женщина в светлом плаще. Она предъявила удостоверение, забрала диктофон и папку, а потом посмотрела на Петра.

— Стоянка, вы готовы официально подтвердить, что голос на записи принадлежит доктору Димитрову?

Я кивнула.

— Готова.

Пётр вдруг шагнул ко мне.

— Сестра, послушай. Я хотел только вернуть долг. Они обещали оплатить лечение моей жены.

— Ты мог сказать мне.

— Я боялся.

— А я не боялась десять дней стоять у гроба твоей сестры?

Он опустил голову.

Димитров попытался позвонить адвокату, но тот ответил лишь один раз. Следователь включил громкую связь.

— Сергей, немедленно приезжай, — потребовал врач.

— Я не приеду, — спокойно ответил адвокат.

— Ты на меня работаешь!

— Работал. После того как услышал запись, больше нет.

Связь оборвалась.

Димитров смотрел на телефон, словно тот предал его лично. Но телефон был всего лишь вещью. Предал он сам.

Через час его посадили в машину следственного управления. Петра увезли отдельно. Перед тем как закрыть дверцу, брат посмотрел на меня.

— Ты правда больше никогда меня не простишь?

Я долго молчала.

— Простить — не значит снова впустить в дом.

Он заплакал. Я отвернулась.

Вечером мы нашли Милену в небольшом домике у реки. Она стояла на крыльце, держась за перила. На ней был тот самый жёлтый свитер с фотографии, только теперь он висел на ней мешком.

Я остановилась в двух шагах.

Десять дней я представляла её холодной, неподвижной, навсегда потерянной. А теперь она дышала. Дрожала. Ждала меня.

— Мама, — сказала она.

Я бросилась к ней так резко, что мы обе едва не упали.

Она уткнулась мне в плечо.

— Я думала, ты не поверишь.

— Я не поверила твоему лицу.

— Как ты поняла?

— У тебя родинка возле уха. Я её сама не раз фотографировала.

Милена засмеялась и тут же заплакала.

— Ты всегда замечала мелочи.

— Потому что ты никогда не была мелочью.

В ту ночь мы сидели на кухне у реки. Чай остывал, за окном шуршал камыш, а красная заколка-ласточка лежала между нами на салфетке.

Милена рассказала всё.

После первых анализов она поняла, что препарат действует не так, как утверждали в документах. Она начала проверять счета и увидела, что клиника получала деньги за фиктивные исследования. Когда сообщила Димитрову, он запер её в загородном доме и стал давать успокоительное.

Ей удалось спрятать диктофон под третьей плиткой во время короткой поездки в город. Заколку она оставила в нашей кухне, чтобы я поняла: она была там и просила меня искать.

— Я боялась, что ты увидишь только труп, — сказала Милена.

— Я увидела тебя.

На следующий день тело женщины передали семье после повторной экспертизы. Её звали Елена Маркова. У неё был сын, который приехал из другого города и всё это время не мог попрощаться с матерью по-настоящему.

Я встретилась с ним в больничном коридоре.

— Простите, — сказала я. — Мы тоже не знали.

Он сжал мою руку.

— Вы вернули мне правду.

Это было единственное, что мы могли сделать для Елены.

Следствие продолжалось несколько месяцев. Нашли счета, поддельные заключения и ещё четыре случая, похожих на смерть Милены. Димитров признался не сразу. Сначала обвинял всех вокруг, потом ссылался на болезнь, потом просил учесть его заслуги.

Но однажды следователь пригласил меня в кабинет и включил запись.

В динамике прозвучал голос Димитрова:

— После полуночи оформляем смерть. Мать ничего не поймёт.

Я слышала эти слова раньше, но теперь они прозвучали иначе. Не из-под плитки. Не в страхе. Не рядом с пистолетом.

В комнате были только я, следователь и Милена.

Димитров говорил о моей дочери как о папке, которую можно закрыть. О моей боли — как о помехе в расписании.

Милена взяла меня за руку.

— Мама, выключи.

— Нет, — ответила я. — Пусть до конца услышит себя.

На экране видеосвязи появился Димитров. Он находился в следственном изоляторе и впервые выглядел старым.

— Я не хотел, чтобы вы это слышали, — сказал он.

— Но вы хотели, чтобы я это пережила.

Он открыл рот и не нашёл ответа.

Через две недели мы переехали в областной город. Милена больше не вернулась в клинику. Она устроилась в благотворительный фонд и помогала пациентам разбираться с медицинскими документами.

Я начала работать в маленькой пекарне возле трамвайной остановки. По утрам пахло корицей и горячим хлебом. Я научилась не вздрагивать от каждого телефонного звонка.

Милена долго боялась спать одна. Поэтому мы поставили в её комнате ночник в виде жёлтой птицы. Он светил до рассвета, и постепенно она перестала просыпаться от каждого шума.

Через три месяца выпал первый снег.

Мы шли домой, а она несла пакет с мандаринами. Вдруг остановилась и показала мне рисунок, который нарисовала девочка из фонда: две фигуры у реки и маленькая красная птица между ними.

— Это мы? — спросила я.

— Наверное.

— А птица кто?

— Та, что всё-таки вернулась домой.

Я улыбнулась.

В тот же вечер пришло сообщение от Петра.

«Я продал квартиру. Вернул часть денег семьям. Если когда-нибудь сможешь, давай поговорим».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Я рада, что ты начал исправлять то, что сделал. Но домой тебе возвращаться некуда».

Милена сидела у окна и пришивала к свитеру новую застёжку. Старую красную заколку она положила рядом с чашкой.

— Ты уверена, что не хочешь встретиться с ним? — спросила она.