ЧАСТЬ 4

Вторая запись была не из гостиницы.

Она оказалась из кабинета нотариуса.

Лена включила её прямо в машине, когда мы ехали туда за документами. За окном мелькали мокрые остановки, фары расплывались на стекле, а я держала в руках свою маленькую заколку-ласточку, снятую с волос ещё утром.

— Я не могу это слушать, — сказала я.

— Можешь, — ответила Лена. — Теперь тебе не нужно защищать их от правды.

На записи сначала скрипнул стул.

Потом голос Гриши произнёс:

— Если она откажется, мы скажем, что она сама просила оформить доверенность.

— А если начнёт задавать вопросы? — спросил незнакомый мужчина.

— Маша всегда отступает, когда ей говорят, что она разрушает семью.

Я закрыла глаза.

Он знал, куда ударить.

Знал все мои слабые места.

Знал, что после смерти отца я боялась потерять мать так же, как уже потеряла его.

— Вы слышали? — спросила Лена.

— Да.

— Это голос оценщика. Он отказался участвовать в схеме и сам передал запись.

Когда мы приехали к нотариусу, Гриша уже был там. Он метался по маленькому коридору, звонил кому-то и не замечал, что каждый его шаг гулко отдаётся в кафельном полу.

— Маша, наконец-то, — сказал он. — Хорошо, что ты приехала. Мы сейчас всё уладим.

— Нечего улаживать.

— Ты не понимаешь, что происходит. Лена настроила тебя против меня.

— Нет. Это сделали твои слова.

Он посмотрел на заколку в моей ладони.

— Ты всё ещё носишь эту вещь?

— Мама подарила её мне, когда мне было семь.

— Она не заслуживает твоей жалости.

— А ты заслуживал моего доверия?

Гриша замолчал.

Дверь кабинета открылась. Вышел нотариус, следом за ним следователь и мужчина лет пятидесяти с кожаной папкой.

— Это господин Орлов, — сказала Лена. — Тот самый оценщик.

Орлов кивнул мне.

— Ваш муж просил меня занизить стоимость участка и подготовить документы для срочной продажи. Когда я отказался, он сказал, что найдёт другого специалиста.

— Почему вы не сообщили сразу?

— Потому что испугался. Но потом понял, что вы можете потерять всё.

Гриша сорвался:

— Ты сам хотел денег!

— Я хотел заработать на работе, а не украсть чужое наследство.

Следователь положил перед Гришей распечатку.

— Здесь ваша переписка с нотариальной конторой, записи разговоров и заявление банка. Вам придётся проехать с нами для дачи объяснений.

Гриша отступил к стене.

— Маша, скажи им, что это ошибка.

Я посмотрела на него и впервые не почувствовала желания спасать.

— Это не ошибка. Это твои решения.

Его увели через десять минут.

Мама вернулась из Турции на следующий день. Она не приехала ко мне. Сначала отправила длинное сообщение, потом короткое: «Я всё исправлю».

Я ответила: «Исправлять будете не словами».

Её признание помогло вернуть деньги. Не все сразу. Часть ушла на адвоката и лечение, потому что мама после возвращения попала в больницу с сердечным приступом. Я навещала её, но не обещала, что прежняя жизнь вернётся.

Гриша пытался звонить из следственного изолятора. Сначала говорил, что любит меня. Потом обвинял мать. Затем просил продать участок и нанять ему лучшего защитника.

Я не ответила ни разу.

Его адвокат отказался от дела через две недели, когда увидел полный пакет доказательств.

— Я не буду представлять человека, который продолжает лгать даже после предъявления записей, — сказал он Грише.

Гриша впервые услышал собственный голос со стороны на очной ставке. В комнате пахло пылью и горячей бумагой. Следователь включил запись.

«Маша всегда отступает, когда ей говорят, что она разрушает семью».

Гриша слушал, опустив голову.

— Это говорил я? — спросил он.

— Да, — ответил следователь.

— Я не думал, что это прозвучит так.

— А как должно было прозвучать?

Гриша не нашёл ответа.

Через месяц я вернулась в нашу квартиру одна.

В спальне стоял пустой шкаф. На полке осталась только одна фотография: мы с Гришей у моря, ещё молодые, смеёмся, держим в руках кукурузу и щуримся от солнца.

Я не порвала снимок.

Просто убрала его в нижний ящик.

В кабинете исчезла его спортивная сумка с красной горой. На стене остался светлый прямоугольник от картины, которую он забрал.

Я продала квартиру и переехала в небольшой город у реки. Там было меньше машин, меньше знакомых лиц и больше тишины.

Через три месяца я устроилась бухгалтером в мастерскую по изготовлению мебели. По утрам пахло древесной стружкой и яблочным чаем. Я научилась не вздрагивать от каждого звонка.

По вечерам ко мне приходила Лена. Мы сидели на кухне, спорили о кино и иногда молчали, не пытаясь заполнить паузу.

Мама постепенно поправлялась. Мы разговаривали по воскресеньям, но теперь она не давала мне советов и не спрашивала, почему я не возвращаюсь к Грише.

Однажды она сказала:

— Я не была тебе хорошей матерью.

Я долго смотрела на кружку.

— Ты можешь начать с того, чтобы больше никогда не лгать.

— Я постараюсь.

— Этого мало. Но это начало.

Прошло ещё несколько недель.

В школе племянница Лены нарисовала для меня картинку: дом у реки, жёлтое солнце и маленькую птицу над крышей.

— Это ласточка, — объяснила девочка. — Она всегда возвращается туда, где ей спокойно.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В тот вечер выпал первый снег.

Он лёг на подоконник тонкой белой полосой, и я достала из кармана заколку, которую столько лет носила почти не снимая. Красная эмаль на крыле была немного стёрта, но птица всё ещё смотрела вперёд.

Телефон зазвонил.

Сообщение от Гриши.

«Я получил условный срок и обязан возместить ущерб. Я всё ещё думаю о тебе. Давай встретимся. Нам нужно поговорить».

Я прочитала его дважды.

Потом написала:

«Нам больше не о чем говорить. Береги себя и отвечай за свою жизнь сам».

Он сразу позвонил.

Я выключила звук.

На следующий день пришло ещё одно сообщение. Он просил передать ему фотографию с моря, ту самую, с которой началась вся история.

Я не стала отвечать.

Фотография лежала в нижнем ящике рядом со старым снимком и документами, которые теперь принадлежали только мне.

Я вышла на улицу. Снег хрустел под ботинками, река дышала туманом, а в окне мастерской горел тёплый свет.